Атаджан ТАГАН. Бизнесмен из аула Годжук

С недавних пор жителям аула Годжук стало не в диковину, что в дверь дома Ходжама-ага мог раздаться стук далеко после полуночи, а то и совсем уж на рассвете. Но только одни хозяева облупленной глинобитной мазанки — старик и старуха—-всякий раз, когда начинали барабанить в дверь, знали точно: стучат, стало быть, надо! Кому в голову придет ни с того ни с сего нарушать глухую тишину аула, беспокоить без всякой надобности пожилых почтенных людей посреди ночи или же в сладкую дремотой рань?

Почти из ночи в ночь происходило одно и то же. Как бы крепко ни спал Ходжам-ага, он просыпался при первом стуке, тут же свешивал с кровати ноги. Нашарив в темноте шелковый шнурок выключателя, старик начинал дергать его, пока на степе не вспыхивал матовым светом ночник в виде распустившей стеклянные лепестки лилии, какими местная кооперация обеспечила почти каждую семью аула. При его тусклом свете Ходжам-ага заботливо укрывал спину спящей у стены Сенсм-эдже, накидывал на себя стеганый халат, нащупывал под кроватью матерчатые тапочки без задников, не переставая бормотать себе под нос: «Сейчас, сейчас...» — как будто бы тот, кто находился на улице, мог его услышать.

—Не по душе мне твоя затея, не возьму в толк, для чего тебе все это беспокойство? — вдруг вымолвила жена, впервые за многие ночи.— Какая из всего получается вы года, можешь ты прояснить мое темное сознание?

—Тебе во всяком деле мерещится выгода, а если я просто так, без всякой задней мысли?..— буркнул обиженно Ходжам-ага, шаркая тапочками по полу в направлении двери, которая гудела от кулаков, как барабан из ослиной шкуры.— Если я просто хочу делать людям добро — и все этим сказано раз и навсегда? Иду, иду! — выкрикнул он уже ночному посетителю.

Придерживая одной рукой под халатом спадавшие бязевые исподники со штрипками, а другой откинув железный крючок, старик приоткрыл скрипучую дверь. И в нее тотчас же просунулась рука с зажатыми в кулаке бумажными деньгами.

—Сколько штук надо? — спросил Ходжам-ага в темноту проема.

—Д-д-ве,— донеслось из-за двери вместе с удушающим спиртным перегаром.

—Две так две! Сейчас вынесу, только не шуми — жена спит, тс-с!..

—Спит? А как же г-г-говорят, что стариков мучает бессонница, врут, да? Ну, а раз спит, так пусть божий одуванчик видит сладкие сны! Ты вынеси поскорее!

Ходжама-ага не сердили слова позднего посетителя, видно, уже изрядно пропустившего в свою грешную утробу различного спиртного, наоборот, он был даже рад ему — ведь так было задумано с самого начала, сам сознательно пошел на это, чего уж теперь на кого-то сетовать! Но вступать с посетителем в беседу, отвечать на его вопросы и замечания не стал, знал по опыту, что допусти он промашку — и разговору может не быть конца: вино на свете для того и существует, чтобы развязывать язык.

Улыбаясь каким-то своим мыслям, старик достал из магазинного водочного ящика две бутылки и приблизился к ночнику: ему надо было пересчитать смятые в комок деньги.

—Так... тут восемь рублей... восемь...— прошептал он.— А два раза по три рубля и шестьдесят две копейки будет семь рублей сорок четыре копейки... Стало быть, положено сдачи покупателю—-шестьдесят шесть копеек...

—С-с-скоро т-т-ты. там, чего копаешься?! — раздалсяс улицы голос нетерпеливого покупателя.— Р-р-раз деньги получил — гони водку! У меня времени ждать нету, откуда у такого джигита, как я, время? Те, кто мне такое дело доверил, ждут, у них тоже может лопнуть терпение, способен ты или нет такое попять старыми мозгами, я тебя спрашиваю...

—Я понимаю... я сейчас...— отсчитывая сдачу, торопливо шептал Ходжам-ага, будто по-прежнему надеялся, что его могут услыхать.— Вот, готово, получи все, что тебе причитается,— тут шестьдесят шесть копеек ровно!

Он снова приоткрыл дверь, просунул в темный проем, из которого по-прежнему тянуло перегаром, две бутылки и серебро с медью и, только когда почувствовал, что все это у него забрали, закрыл ее, накинул звякнувший крючок. Из-за двери тотчас же до него донеслось:

—И-и-н откуда, просвети меня, аллах, берутся на свете такие чудаки, как этот? У него с-с-среди ночи просишь две бутылки водки, а он толкует о какой-то сдаче и, что самое смешное, отсчитывает тебе се до копейки. Да где это видано? Продавец винного отдела ее среди белого дня не отдаст, у него на лоб глаза полезут, если ты об этом заикнешься, а тут — пожалуйте сдачу! Да не верни ты ее мне, мы все равно же все знаем, что ты порядочный, хороший и дорогой нам человек...

Удаляясь и постепенно затихая, бормотание ночного покупателя наконец оборвалось, и Ходжам-ага крадущимися шагами, на цыпочках, вернулся на кровать, погасил ночник «Лилия». С лица его еще долго не сходила улыбка, как у человека, уверенного, что он совершил большое и доброе дело. И даже ворчание старухи не поколебало в нем уверенности в своей правоте, не изменило его хорошего расположения духа.

—И сами не спят, и другим не дают, пьянчуги ненасытные, чтобы глаза мои их . не видели...— не успокаивалась Сенем-эдже, то и дело зевая сквозь прикрывавшую рот ладонь.— И что они находят в том вине такого заманчивого, что тянутся к нему, как мухи на мед?.. И надо же, допьются до того, что им ночь уже днем кажется, а все идут и идут...

—Ну, чего ты, старая, разворчалась? — миролюбиво упрекнул ее Ходжам-ага, похлопав по плечу.— Пьют, ну и пусть себе пьют, пока пьется, пока здоровье позволяет, я вот, может, тоже бы когда-никогда пропустил стаканчик, ежели бы не печень, да и потом, откуда мы знаем, может, люди не пьют, а лечатся, всяко бывает...

—Хм, он бы пил! — хмыкнула старуха, поворачиваясь на другой бок.— Так бы я тебе и дала! Что-то я не знаю таких, которые весь день в винный магазин наведываются, а живут в полном достатке и согласии. В чей дом пьянство вселилось, в том добра не ищи.

—Если пить с умом — ничего не будет,— уверенно сказал Ходжам-ага.— А тот, кто ни в чем меры не знает, может лопнуть и от супа. Один раз живем, на том свете не поднесут.

—Кто про то знает? Если на этом свете по воле аллаха реки вина льются, так, может, он и на том не скупится. А чего это ты о водке разговор завел? — спохватилась Сснсм-эдже.— Ты знай: пока моя седая голова еще на плечах держится, и капли у меня не выпьешь!

—Спи, ни к чему нам людей судить, не наше это дело,— сказал Ходжам-ага.

В комнате повисла тишина, слышно стало тиканье ходиков— их тоже как-то завезли в кооперацию видимо-невидимо, и они теперь показывали время почти в каждом доме. В окно доходил свет уличного фонаря, освещал стену до угла, и Ходжам-ага ясно различал стрелки часов. Они показывали без четверти час. Старик неожиданно усмехнулся, потрогал седые усы, провел ладонью по выщипанной бороде, белым хлопковым валиком соединяющей через выступавший вперед подбородок оба хрящеватые уха. Он вспомнил, сам не ведая отчего, недавнюю ночь, когда его чуть не покусала собственная дворовая собака. Как и сегодняшнему посетителю, тому, кто приходил в ту ночь, тоже причиталась сдача. Но он не стал ее дожидаться и ушел. Ходжам-ага в чем стоял на пороге, в том и припустился вслед за покупателем.

—Эй, возьми сдачу, эй! — закричал он, нарушая ночной покой. — Остановись, непутевый, слышишь?

Однако человек удалялся по улице все дальше и дальше. Его сильно качало из стороны в сторону, будто он не шел, а сидел на верблюде. Старик насилу догнал его почти у глинобитного забора, в калитку которого тот никак не мог попасть то одной ногой, то другой.

—За твоими же деньгами я еще и должен бегать? —едва переводя дыхание, но без всякой злобы упрекнул пьяного Ходжам-ага.— Я вижу, ты от вина уже потеряли совесть, если заставляешь бегать за собою старого человека! Возьми свои шесть рублей и тридцать восемь копеек— или же ты не знаешь, что бутылка водки стоит три рубля и шестьдесят две копейки? Они что, тебе даром, что ли, достаются, десятки, смотри, пробросаешься!

—Чего ты ко мне пристал, не надо мне никакой сдачи! Я думал, ты порядочный человек, а ты меня обижаешь, почему? — внезапно трезвым совсем голосом произнес пьяный, хотя было видно, что ему стоило немалых усилий удерживать равновесие и не рухнуть на землю.—Я все помню, все знаю, но хотел тебя уважить, потому как люблю, а ты ко мне пристаешь с какой-то там глупостью. Не желаю!

Ходжаму-ага ничего другого не оставалось, как запихать деньги в карман своего покупателя насильно. Он молча повернулся и побрел к своему двору, досадуя в душе, что, не подумав, погнался ни с того пи с сего за пьяным человеком в такой поздний час и даже, кажется, сам того не желая, еще и обидел его. Разве нельзя было вернуть ему сдачу в другой раз, в более подходящий момент, ведь не в первый же он раз к тебе пришел ночью и конечно же не в последний?! Вечно ты суетишься со своей щепетильностью! И в это время Ходжам-ага, к своему ужасу, увидал, что шагает по залитой лунным светом улице в одном нижнем белье, ослепительно белом, хотя и изрядно помятом. В груди его похолодело, и тут же от головы до пяток обдало жаром, как кипятком. Он воровато оглянулся по сторонам, трусцой припустился по улице: час был еще не очень поздний, и с минуты на минуту мог повстречаться, на его беду, какой-нибудь случайный прохожий, а то еще, куда хуже, и знакомый.

Запыхавшийся весь от летней ночной духоты потный, Ходжам-ага вбежал на свой двор -—вот тут-то на него и набросился со свирепым лаем пес. Еще секунда, и собака бы, весьма возможно, сбила хозяина с ног, стала бы рвать на нем одежду, однако Ходжам-ага вовремя успел подать голос, чтобы быть узнанным. Он даже не обиделся тогда на своего пса,— еще бы! — сам же предстал йе-ред ним в таком белоснежном ангельском виде, осталось еще выбежать на улицу в чем мать родила.

Под это воспоминание на него и накатился сон.
Пробудился Ходжам-ага рано, хотя ему и некуда было торопиться,— давно уже был на пенсии, находился, как говорят о подобных ему, на заслуженном отдыхе. Пока старуха готовила завтрак, он взял кошелку и отправился в магазин: надо было пополнить запасы водки. Однако на плите не успел еще и закипеть чайник, как он вернулся пасмурнее преддождевого неба; того и гляди из него сейчас ударит молния!
—
Ты можешь мне объяснить толком, что случилось?— спросила встревоженная Сенем-эдже. Ходжам-ага досадливо отмахнулся.

—Ты поможешь, что ли? Видала, как вознесся сын Джепбара, он в нашем государстве, сам себе голова, что хочу, то и ворочу!

—Чем же провинился продавец магазина?

А ты если не знаешь, так и не защищай его!

—О аллах, уже и я виновата.

—Сукин сын твой Джепбар, вот что я тебе авторитет но скажу, весь пошел в отца,— вышагивая из угла в уголи размахивая руками, выкрикивал Ходжам-ага.— Где, кто, когда, в чем видел от его отца за весь век какое-нибудь добро? Он заботился всю жизнь только о своей выгоде, так и сына воспитал! Сукиного сына!

Размотав вокруг пояса красный кушак, старик распахнул жаркий халат и уселся под стеной на кошму, скрестив ноги. Он весь кипел, его руки забыли о покое — от них досталось ни в чем не повинной седой бороде, она, и без того редкая, стала, казалось, совсем едва приметной, сквозь нее виднелась сморщенная кожа.

—Я найду на него управу, вот увидишь! — уверенно произнес Ходжам-ага, принимая из рук жены пиалу с ароматным чаем.— Не я буду, если оставлю без внимания его самодурство!

—Ты правду говоришь,— поддакнула старику Сенем-эдже.— Сколько тебя знаю, ты, если возьмешься за дело, всегда доведешь его до победы.

—Что ты сказала? — встрепенулся Ходжам-ага, разливая по лицу довольную ухмылку.—- Повтори!

—У тебя государственный ум, и в том не твоя вина что, может, тебя и недооценили; вот что я подумала, хотя совсем никак не пойму, в чем причина твоего недовольства сыном Джепбара, он такой уважительный молодой человек,— сказала старуха.

—Начала за здравие, а кончила за упокой, тебя бы поставить с ним рядом — хорошая бы получилась пара!

—Пей чай, может, остынешь...

А я что делаю? — сказал Ходжам-ага и тут же снова взорвался:—Нет, ты только послушай, что он надумал, твой сын Джепбара: он решил продавать водку только с одиннадцати часов утра и до семи часов вечера! Как тебе это понравится?

Сенем-эдже поставила перед мужем тарелку с куском вареной верблюжатины — его любимым блюдом. Но он даже не взглянул на мясо, а продолжал со все той же запальчивостью:

—Разве он думает о людях, этот зазнайка? — кричал он, размахивая руками.— Что бы люди делали, если бы о них не думал и я, из моих рук они получают добро пол-ночь — за полночь, от меня еще никто не слышал отказа с тех пор, как мою голову осенила славная мысль!

—Может, и па самом деле вышло такое постановление,— осторожно вставила свое слово Сенем-эдже.

—Тогда какая же в том вина продавца? Он выполняет то, что ему велят сверху.

—Сверху!.. Много ты понимаешь! Если не знаешь сама, тогда слушай тех, кто знает больше тебя, ты у меня спроси про все законы, я их всосал с молоком матери. Не может быть такого постановления, кому это нужно? Старуха закивала головой.

—Я и сама так думаю,— сказала она.— Если бы государство хотело, чтобы меньше пили этой отравы, разве оно бы стало выпускать ее столько? Что-то тут не вяжется...

—А я что говорю! — подхватил ее слова Ходжам-ага.— Государство не желает людям зла, где это видано, чтобы человек не мог купить в открытом магазине то, что ему нужно, в любой час? Хорошо, что я еще выручаю людей, когда магазины закрыты, а то их дела и совсем были бы плохими. Мне ничего другого не остается, как проучить продавца, сына Джепбара, нужно поставить его на то место, на котором он не сможет самовольничать!

Сенем-эдже с благоговением взглянула на своего мужа добрыми, любящими глазами. «Как хорошо, что я когда-то повстречала такого мудрого и справедливого спутника своей жизни...» — подумала она, не спуская с него покорного и доверчивого взгляда.

—Ты молодец, Ходжам,—- вздохнув, сказала она.— Ты вполне, я считаю, мог бы работать и в правительстве, у тебя светлая голова.

Старик вскинул голову, пристально посмотрел на жену: не шутит ли? — и потянулся за куском верблюжатины.

—Нет, это мне ни к чему,— примирительно произнес он.— Для этого пришлось бы жить в Ашхабаде, а я люблю свой аул, в нем прожил всю свою жизнь, земле отдал свои силы, и в нем мне доживать последние годы. Сколько вот этими руками я посеял, вырастил и убрал хлопка— разве сосчитать? И если и теперь я еще в силах делать добро людям тем, чем могу, то я стараюсь,— ведь и они не остаются ко мне неблагодарными. Можно и не читать молитв, можно не соблюдать пост, но не делать добро людям — грех...

—Ты правильно говоришь,— согласилась старуха.—Но тогда почему же продавец, сын Джепбара...

—Забудь ты его имя,— перебил ее Ходжам-ага.— Он недостоин, чтобы его имя упоминалось в моем доме. Человек, который не хочет делать людям добро, не может называться человеком!

—До одиннадцати часов не пей, после семи часов не пей, стало быть, выходит, что надо пить в рабочее время, так, что ли? — сказала Сенем-эдже.— Ты прав, не может быть такого постановления. Если хотят бороться с пьянством, то разве бы не нашли другого пути? Да пьяница, если он пьяница, то запасет заранее столько водки, сколько ему надо, и будет пить себе, когда хочет. А если к человеку утром гости заявятся или после семи, чем их угощать? Где хозяину взять вина?

—Потому я и решил выручать людей из беды! — сказал Ходжам-ага.— Ну, хватит о сыне Джепбара, не хочу больше о нем слышать!

В это время входная дверь распахнулась так широко, что никелированная ручка ударилась в стену, осыпав штукатурку. На пороге появился низкорослый толстый человек с красным, одутловатым лицом, на котором из-за опухших век почти не было видно глаз.

—О ком ты не желаешь слышать, Ходжам-ага? — спросил он, оставаясь в проеме двери.— Не обо мне ли, случаем, не приведи господь, худшего наказания не мог бы сейчас придумать для меня никто, кроме самого сатаны! Надежда только на одного тебя!

—Я ругаю продавца магазина, сына Джепбара,— сказал Ходжам-ага.— Входи, гость, садись пить чай. Чем я тебе, Еллы-ага, могу помочь, говори? Всегда рад...

Еллы-ага закрыл за собою дверь, снял у порога никогда не знавшие шнурков ботинки и, обойдя стороной кошму, уселся рядом с хозяином дома на собственные пятки.

—Большего родства душ, чем наше, трудно сыскать, я тоже проклинаю продавца магазина,— вымолвил он с таким видом, словно принес в дом известие о новом сотворении мира.— Мне, ночному сторожу колхозных амбаров, после суточного дежурства он отказался продать бутылку водки: приходи, говорит, после одиннадцати...

—Я знаю,— сказал Ходжам-ага.— Это самоуправство ему даром не пройдет!

—Мы разнесем его в пух и прах! — подтвердил Еллы-ага.— За свои кровные деньги я не могу купить то, что мне теперь требуется. По его воле, видите ли, я должен после ночного дежурства ложиться спать, не выпив перед завтраком стакан водки. На что это похоже? На мое полное бесправие перед этим прохвостом. Здравствуй, Ход-жам-ага, здравствуй, Сенем-эдже, как ваше здоровье, как вы спали? — вдруг спохватился гость.— Я всегда желал вам обоим долгих лет жизни. Хорошо, что я вспомнил в самую последнюю минуту о вашем доме, а то бы этому сыну Джепбара несдобровать! Я бы ему показал повое постановление, он бы у меня перестал самовольничать, выдумывать бог знает что!

После этих слов Еллы-ага надолго умолк, сидел с таким отрешенным видом, словно вместе с выплеснутой злобой на продавца магазина неожиданно у него иссяк и весь запас слов. Хозяевам дома на какое-то время даже показалось, что он уснул, и они сидели не шевелясь, решив не нарушать покой уставшего после дежурства гостя. Но Еллы-ага встрепенулся, молча полез в карман, долго что-то там вылавливал и наконец, вытащив пять мятых бумажек по одному рублю, вывалил их на кошму перед Ходжамом-ага.

—Вот, возьми,— сказал он, ткнув крючковатым пальцем в денежную горку,—и дай мне бутылку... Ходжам-ага молча поднял на него глаза, опустил на кошму пустую пиалу.

—Как это так: «возьми и дай мне бутылку»?

—Что лее тут непонятного? — удивился Еллы-ага, превращая свое лицо в сплошную улыбку.

— Это ничего не значит, кроме как значит, что возьми и дай мне бутылку!

—Здесь пять рублей,—сухо сказал Ходжам-ага.

—Верно, вот ты их возьми и дай мне бутылку...

—У меня нет для тебя водки! — грубо перебил его Ходжам-ага.

—Как нет? Ты же меня всегда выручал...

—Прежде выручал, а теперь для тебя нету!

Еллы-ага, ничего не понимая, переводил слипающиеся глаза то на хозяина дома, то на хозяйку, шмыгал носом.

—Ты шутишь, Ходжам-ага, ведь все от тебя видят только одно добро...— растерянно промолвил он.

—Все видят, а ты теперь не увидишь.

—Я не сказал тебе ни единого дурного слова.

—Ты сказал: «Возьми и дай мне бутылку».

—И что же тут такого?

—Ты предлагаешь мне за бутылку водки пять рублей, а она стоит в магазине три рубля шестьдесят две копейки. Доброе дело перестает быть добрым, если за пего платят больше того, что оно стоит на самом деле. Еллы-ага опустил на грудь голову, поднял вверх руки.

—Прости меня, ради аллаха, Ходжам-ага, я всегда говорил, что ты святой человек, но я вовсе не хотел тебя обидеть,— виновато произнес он.— Дурная голова всегда прежде говорит, а потом думает; прости, что так неловко вышло...

Не произнеся ни слова, Ходжам-ага поднялся, вышел из комнаты и вскоре вернулся с бутылкой водки. Он протянул се вместе со сдачей незадачливому покупателю.

— Возьми и больше никогда не делай этого,— сказал он.

Задержавшись у двери, Еллы-ага обернулся и, прижав водку со сдачей к сердцу, со слезами на глазах промолвил:

—Имя человека, делающего людям добро, не должно оставаться в тени, так думаю я, Еллы-ага... Едва дверь за ним закрылась, как она — не прошло и минуты — снова распахнулась, и в комнату вошел почтальон, худой и долговязый, сгибавшийся под низкой притолокой чуть ли не вдвое.

—Бай, никак принес пенсию?! — воскликнул Ходжам-ага.—Входи, будешь самым дорогим гостем! От тебя всегда приходят только хорошие вести. Хозяйка, наливай гостю чаю!

Почтальон косо, из-за толстых стекол очков взглянул па Ходжама-ага и стал рыться в раздутой газетами сумке.

—Каждому — свое...— неопределенно буркнул себе поднос почтальон и протянул хозяину листок районной газеты.— Тут о тебе написано... А пенсия, ты забыл, что ли, будет через два дня! Я сам не читал, некогда было, а люди говорили, что о тебе напечатали, теперь о многих в газетах пишут...

Он заторопился и ушел, а Ходжам-ага принялся искать очки — они, как назло, куда-то запропастились. Сенем-эдже бросилась ему помогать.

—Верно говорят, что доброе дело и со дна реки поднимется... его всегда — рано или поздно — люди заметят...— шептала она про себя.

Наконец очки были найдены,, и Ходжам-ага торжественно развернул газету, дрогнувшим голосом прочитал первые строки:

- «Житель аула Годжук, несмотря на то что ему уже за семьдесят лет и он давно на пенсии, нашел себе дело: торгует водкой навынос! Это Ходжам Непесов. Он покупает в магазине водку и продает ее жителям аула после закрытия магазина и утром до 11 часов. Никто не станет этого делать без личной для себя выгоды, должно быть, продавец на добровольных началах кладет себе в карман немалую прибыль...»

Ходжам-ага отшвырнул от себя газету, снял очки и потер пальцами глаза, словно снимая с них сильную боль.

Он и Сенем-эдже долго молчали, не глядя друг на друга.

А ходики на стене, такие же, как во многих домах аула, отсчитывали время, точно такое же, как и во многих домах аула.