Атаджан ТАГАН. Прохладный ветер пустыни

Пошел пятый день, как Аждара привезли в мешке на двор Магтыма.

За все это время пес даже не взглянул в сторону стоявших на земле мисок с вареным мясом, круто замешенным тестом и водой. Круглые сутки он почти неподвижно лежал на животе около кирпичной будки под дощатой крышей, которую своими руками соорудил ему новый хозяин, и, положив на лапы лобастую голову, не спускал с закрытых ворот тоскующих глаз. Взгляд его, казалось, угасал с каждым днем.

С той поры как Аждар впервые очутился на незнакомом ему городском дворе, рыжая шерсть на нем, длинная, густая, прежде лоснившаяся и отливавшая шелком, теперь свалялась, потускнела, торчала клочьями в разные стороны, из-под нее на запавших боках проступали ребра. Сильные, не знавшие усталости его ноги стали совсем тонкими, на когти налипла грязь, а большие лохматые уши безжизненно обвисли. Одним словом, неусыпный сторож овечьей отары, гроза волков, отчаянный степной вольнолюбец, вызывавший законную зависть чуть ли не у всех чабанов округи, совсем запаршивел и, похоже, навсегда утратил свою былую стать.

Жалкий, болезненный вид пса не мог не тронуть даже ожесточившееся на него до предела сердце Магтыма, когда он в воскресенье вышел из дома во двор, чтобы приступить к очередному «уроку приручения». «Долго ж еще ты будешь показывать свое упрямство, скажешь ты мне наконец или нет? — с досадой вымолвил он, глядя на подрагивающий оскал собаки.— Чего тебе не хватает, разве мой двор хуже твоей пыльной степи? Почему ты не ешь, почему не пьешь? Я тебе наливаю чистейшую воду из крана, разве ее сравнишь с помоями из тухлых луж? Скажи, почему ты так поступаешь? Я отказываюсь наотрез понимать твое поведение! Я постелил тебе в конуре ватное одеяло, почти еще новое, а ты валяешься целыми днями на самом солнцепеке и не хочешь укрыться в тень? Или тебе недостаточно моих уроков?»

При последних словах Магтыма пес, будто поняв их смысл, неожиданно оскалил пасть, шерсть на спине у него вздыбилась. Рука Магтыма сама собою потянулась к куску трубки от резинового шланга, висевшей на сухой ветке тутовника. Его начала захлестывать слепая ярость. С маху он поддел ногой алюминиевую миску с водой, и она, вся измятая, шмякнулась о стену дома, оставив на ней темные подтеки. Втянув голову в плечи, закинув руку с резиновой трубкой за спину, Магтым стал медленно подступать к собаке.

Аждар не поднялся навстречу хозяину и не попятился назад, насколько бы позволила ему цепь, как поступила бы на его месте другая собака, он лишь сильнее прижался к земле и закрыл глаза в ожидании удара. Шкура его в схватках с волками да и в поединках со своими сородичами, сплошь покрытая рыцарскими шрамами, давно притерпелась к боли, и вовсе не поэтому боялся он упругой резиновой трубки, а того мучительного стыда, который она порождала в нем, будто он трусил,— ведь на него прежде никто и никогда не поднимал руку. Припав к земле, не открывая глаз, он терпеливо сносил сыпавшиеся на него удары. Так повторялось каждое утро, и Аждар уже стал постепенно к этому привыкать. Вот и сегодня: он весь сжался в ожидании первого удара. Но его не последовало. Вместо него раздался голос хозяйки.

— Ты привез это бедное животное на наш двор только затем, чтобы иметь хоть какое-нибудь по утрам занятие?— сказала она. — Разве для мужчины нет более достойного дела, чем мучить бессловесную тварь?

Аждар не успел заметить гневного взгляда Магтыма, брошенного на свою жену, он, приоткрыв глаза, увидал лишь, как опустилась его рука с зажатой в ней резиновой трубкой.

— Дай ты ему прижиться на новом месте,— продолжала женщина. — Ты видишь, какой у него несчастный вид? Грех издеваться над животным.

— Грех, грех, какой там еще грех! — взорвался Магтым. — Еще неизвестно, кто кого мучит. Скажи, чем ему у меня плохо? Разве это грех, если кому-нибудь желаешь добра? Я для него все, а он плюет на мою заботу, не ест и не пьет, дать ему подохнуть, что ли, по-твоему? Он упрям, но я еще упрямее, вот увидишь, как я заставлю его покориться!

Так уж получилось, что Аждар только вздохнул в ответ на длинную речь Магтыма и повернул в другую сторону голову, чтобы никого не видеть,— ради бога, оставьте меня в покое, говорил он, казалось, всем своим видом. Откуда же было знать Магтыму, откуда ему было догадаться, что никакого упрямства у Аждара и в помине не было. Его просто-напросто оглушила смерть старого чабана Гельды, с которым они исходили за отарами по степи не одну тысячу верст, не стало его доброго хозяина, кому он служил верой и правдой долгие годы. Непроходящая тоска и без того изматывала его по ночам, когда убывали заботы по отаре; он не находил себе ни места, ни покоя, а тут еще его оторвали от родной степи, от любимого дела, привезли на чужой, ненавистный двор и посадили на цепь. Не дано ему было сказать, что у него и в уме не возникало желания показывать свой характер,— он у него был покладистым, все дело состояло в том, что он помимо своей воли испытывал отвращение к пище, и случилось это с ним тут же, едва на его шее — впервые в его жизни — захлестнулся старый, пахнущий другой собакой ошейник. Он ничего не мог с собою поделать, тоска в нем росла, она овладевала всем его существом, томила и мучила, терзала и без того изболевшееся сердце, накатывало тупое ко всему па свете безразличие.

Все, кто знал Магтыма, могли поклясться, что он никогда не был знатоком собак, а тем более их поклонником. Его вполне устраивала в доме белокудрая шавка из породы болонок, с которой занимались его дети, превратив живое существо в забаву,— поиграл и бросил. И так, скорее всего, Магтым дожил бы до конца своих дней, не случись однажды истории, мимо которой кто-нибудь другой прошел бы, как мимо пустого места. Да, кто-то другой, но не Магтым, Он посчитал себя глубоко обиженным; как-никак, а было задето самолюбие. А уж чего-чего, но самолюбия директору районного универмага было не занимать, он им был переполнен, не то что его магазин хорошими товарами. А сама история, право же, не стоит и выеденного яйца,— не только на наш взгляд.

У знакомого Магтыма — тоже заведующего, только магазином продовольственным — обмывали очередную премию за реализацию товаров поквартально. Когда уже вес были изрядно навеселе, кто-то из гостей предложил немного охладиться во дворе под свисающими гроздьями винограда и первым направился к двери. Сытые, распаренные комнатной духотой и горячительными напитками гости последовали его примеру. Но тут со двора донесся испуганный крик:

— Байты, помоги!Хозяин гостеприимного дома, растолкав гостей, выскочил из дома. Когда гости вывалили все из дверей во двор, то наполнили его веселым хохотом, со всех сторон послышались насмешки. Оказалось, что кричавший испугался собаки хозяина, мирно сидевшей у своей конуры и помахивавшей обрубленным хвостом.

— Вам хорошо смеяться, а каково было мне столкнуться с ним нос к носу? — оправдывался незадачливый гость.— Разве такие собаки бывают, она же ростом с корову!

И тут случилось самое для Магтыма неприятное. Его приятель, хозяин собаки, польщенный, по-видимому, словами гостя в се адрес, не без гордости, по-приятельски глядя на Магтыма, по все же с усмешкой заметил:

— Ну что вы, собака как собака, мне такие по душе!Я же не Магтым, это в его доме не отличишь собаку откошки!

На самом-то деле, что тут такого? Сказал, ну и что? Посмеялись гости, посудачили и забыли,— стоит ли засорять всякой чепухой голову! Но не таков был Магтым, чтобы пропускать мимо ушей подобное. Да еще от кого? От Байты, магазин которого и в подметки не годится универмагу Магтыма! У него и выручка-то за целый квартал не потянет, как у Магтыма за месяц. А еще туда же: «Не отличишь собаку от кошки!» Нашел чем гордиться, завел корову вместо собаки, а что в ней толку? Она-то и смирная, как корова! А вот я заведу собаку, всем собакам будет собака, собачий царь — вот кто она будет! Ты мне еще позавидуешь, Байты, дай срок!

Мало ли чего не наговоришь себе в сердцах сам, да еще — бывает и такое, что и убедишь себя же в своей правоте. А стоит тебе остыть, успокоиться, и все развеется в прах, даже покажется смешным то самое, во что уже и готов был поверить. Может, у других так и бывает, но не у Магтыма. Шли дни, а он все не забывал о случае во дворе Байты, мозг его горячо работал в одном и том же направлении. Он уже был недалек от того момента, когда для достижения своей цели, бывает, даже забрасывают и основную работу, а тем недалеко и до греха: магазин — дело государственное! Но тут, на свое счастье, Магтым вдруг вспомнил об Аждаре.

Как-то летом он отправился с автолавкой по району, чтобы самому лично убедиться в запросах покупателей. В конце недели добрались до самых песков, где на дальних пастбищах паслись колхозные овцы. После дневной торговли заночевали с автолавкой в отаре старого чабана Гельды. Вот тут-то Магтым и увидал впервые Аждара. Огромная красивая собака лежала неподалеку от костра и смотрела на незнакомых ей людей умными большими глазами. Рыжая шерсть на ней, казалось, горела в багровых отсветах пламени, огонь плясал и в ее зрачках. Мощная грудь пса была мускулистой, как у хорошего скакуна, а голова — размером с добрый казан для плова.

— Яшули, как зовут твою собаку? — спросил Магтыму старого чабана, месившего в глиняной миске тесто. — Сколько примерно она может стоить?

— Аждар мой друг, а разве друг имеет цену? — отозвался Гельды, с удивлением, казалось, взглянув на человека у костра, которого видел в своей отаре впервые.

— Ты для него всегда месишь тесто отдельно?

— А как же иначе? В лепешки для себя я кладу соль,а для Аждара — нет, от нее у него может ухудшиться зрение.

— Разве в отаре мало баранов, что ты жалеешь длясобаки мясо? — усмехнулся Магтым.

Старый чабан нахмурился, лицо его утратило свою обычную добрую приветливость: гость вел себя слишком развязно и не мог не вызвать у хозяина неприязни. Но Гельды был по своим годам достаточно мудр, он свято хранил обычаи предков и потому нашел в себе мужество оставаться по-прежнему гостеприимным, внешне спокойным. Отложив в сторону тесто и вытирая полотенцем руки, он сказал:

— Мне для собаки ничего не жалко, ты не пойми иначе. Колхоз нам с Аждаром выделяет баранов на пропитание, и я их режу, когда наступает время, но одно мясо приедается и собаке. Почему ее не побаловать свежей и вкусной лепешкой?

— А если бы тебе дали за нее тысячу рублей, не продал бы? — снова вернулся к своему первому вопросу Магтым, упорно не желавший, по своему обыкновению, замечать перемены в настроении собеседника.

— Нет,— повторил Гельды и принялся раскладывать над костром па листе железа заготовленное для выпечкилепешек тесто, показывая этим, что продолжать подобный разговор на эту тему он не намерен.

Вряд ли память может сделать лучший подарок, когда все твои мысли заняты одним вопросом: как пристыдить заведующего продуктовой лавкой хвастуна Байты и тем самым отомстить за свое уроненное достоинство? А Магтым тут же припомнил — не прошло еще и года,—когда до него каким-то путем дошел слух о смерти старого чабана колхозной отары Гельды. Как же он об этом бог забыть? Не печаль по доброму, гостеприимному, заслуженному человеку шевельнулась в его сердце в этот момент, а радость: молодой чабан, принявший отару, скорее всего не станет дорожить Аждаром, подобно прежнему его хозяину, не устоит перед порядочной суммой денег, которую решил предложить ему за собаку Магтым. И тогда им останется лишь ударить по рукам!

Магтым так распалил себя предстоящей сделкой, что потерял аппетит и сон, осунулся и стал раздражительным, выходил из себя по любому поводу. Ему все время виделся рыжий лобастый пес, он не давал заведующему универмагом покоя ни днем ни ночью, повсюду следовал в мыслях его за ним по пятам. Наконец измученный Магтым нашел повод выбраться в командировку по району, и первое, что он сделал,— помчался на государственной трехтонке в нужную ему отару.

Все вышло, как он и предполагал. Молодой чабан не только не стал торговаться, а еще и сам же накинул на Аждара большой мешок для сена, в котором могли бы поместиться и три барана, помог погрузить его в кузов машины.

— Если кто спросит, где собака, скажи: сдохла,—посоветовал чабану Магтым. — Никто не станет искать, где она зарыта...

Молодой чабан в это время засовывал в засаленный мешочек на груди пачку пятирублевок и на слова городского человека лишь криво усмехнулся: не учи, мол, ученого, сам знаю, где, что, как и кому сказать! Пыль из-под колес грузовой автомашины заволокла его густым удушливым облаком.

C этого дня и начались мучения как для Аждара, так и для Магтыма. Ни тот, ни другой не хотели уступить друг другу: Магтым — в силу слепого желания во что бы то ни стало покорить степного гордеца, а Аждар — просто потому, что не мог жить в неволе, ему была ненавистна цепь, его душил знойный, без малейшего ветерка двор за высоким забором, он не мог привыкнуть к полному бездействию в одиночестве около кирпичной конуры, которую возненавидел с первой же минуты. Что по сравнению со всем этим могли значить для него побои по утрам, чем пытался Магтым сломать его волю? Он сносил их как должное, ведь боль от резиновой трубки не вызывала в нем даже естественного, казалось бы, для собаки рычания зубастой пасти. Когда его били, он в мыслях своих, похоже было, весь оставался в далекой степи, где по утрам его всегда пробуждал ото сна прохладный ветер пустыни.

Понурый вид пса, что ни день, то все более утрачивающего былую красоту, как того не хотел Магтым, заставил его поторопиться. В наступивший воскресный день он неожиданно объявил жене, что сегодня решил созвать гостей и что ей следует как подобает их встретить.

— Ничего не жалей, приготовь наш фамильный плов, я сейчас пойду и зарежу самого жирного барана,— сказал Магтым.

Вот и все, что он произнес. А с языка его готово было сорваться еще столько слов, что ими можно было бы вымостить дорогу в рай. Но хотя слова и теснились в голове разные, все они в конце концов выстраивались в несколько немудреных фраз, каждая из которых должна была возвысить Магтыма. Гости, одни они могли определить, что собака Байты, о которой напуганный трусливый человек воскликнул, что она ростом с корову, не годится и в подметки Аждару. Только гостям отведено возвестить посрамление Байты, этого несчастного хвастуна, заведующего простым продуктовым магазином. Одни они могут решить негласный поединок директора универмага и завмага, им и только им дано такое право. Однако ни одной из заготовленных фраз Магтым не произнес, он всегда считал, что хозяин дома должен быть немногословным, его авторитет —в молчании, в загадочной недосказанности.

Когда Магтым в полдень направлялся к калитке, Аждар, словно разгадав намерение своего хозяина, вдруг поднялся на мощные все еще, хотя и исхудавшие лапы и с силой отряхнул с себя пыль. В глубине его настороженных глаз была видна — Магтым мог в этом поклясться — работа почти человеческой мысли, оттуда светилась какая-то еще не совсем ясная, но все-таки надежда. На что? Разгадывать подобное Магтыму было некогда, да и вряд ли он стал бы на это тратить время даже в другой ситуации, он все воспринял по-своему, как добрый и многообещающий знак, долгожданную перемену в их отношениях.

— Видишь, ты наконец понял, что я твой друг? — сказал он от ворот. — Вот так бы давно! Мой двор в тысячу раз лучше пыльной степи: там нестерпимая жара, а тут живительная прохлада, постоянно течет арык. Ты будешь всегда сыт по горло, у тебя никогда не переведутся мясо, масло, молоко, свежие лепешки — все, что пожелаешь. Молодец, Аждар, я на тебя надеялся, я тебе верил, и если когда и бил, так это же от обиды на тебя и не потому, что я злой человек. Пусть Байты тебя увидит, пусть ему станет стыдно за свои слова, а мне больше ничего и не нужно...

В приподнятом настроении, весело насвистывая себе под нос, раскланиваясь с каждым встречным, Магтым вместе с Байты обошел всех тех, кто был в свое время, в тот памятный вечер, в гостях у заведующего продуктовым магазином,— всем им предлагалось немедленно отправиться на двор Магтыма, где их ждал званый обед с шампанским по случаю... Впрочем, о последнем Магтым, делая смущенный вид, умалчивал, туманно намекая на какое-то семейное торжество.

Окруженный шумной толпою Магтым вернулся к себе домой, широко распахнул калитку и... Он теперь и сам не мог бы объяснить, почему именно в первый же момент, едва он занес ногу во двор, его взгляд метнулся в сторону старого тутового дерева, он лишь отчетливо помнил, как у него помутился разум, как с ног до головы его обдало жаром и ватными стали ноги. Аждара на месте не было. На земле, усыпанной клочьями рыжей шерсти, посреди алюминиевых мисок валялась цепь с разорванным ошейником...

Надо отдать Магтыму должное, он сумел овладеть собою, не дать гостям даже повода подумать, что что-то случилось,— одному богу известно, каких усилий ему это стоило! Собрав в кулак свою волю, Магтым улыбнулся как ни в чем не бывало и широко развел в гостеприимном жесте руки.

— Проходите, дорогие гости, мой дом — ваш дом! —сказал он.

И чего только не сделаешь ради утверждения своей гордыни— тут, на поверку, поистине неисчерпаемы силы каждого. Рассудите сами: разве можно еще придумать большее несчастье, чем это, да еще свалившееся не к месту — как будто несчастье бывает к месту! — всего лишь на одного человека? Оно способно, казалось, раздавить его, но ничего подобного, он тут же в голове своей нашел ниточку, которая его спасла от неминуемых насмешек.

«Чего это я так разволновался, ведь никто ничего не знает!» Вот что он подумал! И на самом деле, Магтым же еще и словом не обмолвился Байты о своей собаке. Она пока существовала лишь для него одного, он еще не пустил в ход козырную карту против Байты, а поэтому можно сказать, что ничего и не случилось. Не мог же Магтым предвидеть, что впереди его ждет еще одно испытание. Стоило ему распахнуть перед гостями дверь дома, как на пороге выросла его жена. В глазах ее стоял испуг.

— Я ничего не могла с ним поделать,— сказала она. —Пес как будто сбесился, он разорвал ошейник и убежал, ты же торопился, плохо закрыл калитку...

Магтым мысленно сплюнул: ему еще этого не хватало! «Ну кто тебя за язык тянет? Чего ты суешься со своим сообщением, разве я сам не вижу, что собаки нет на месте? Вот поставить бы тебе фонарь под глазом, чтобы наперед видела, перед кем ты выступаешь со своими новостями!» Но Магтым и тут вышел из воды сухим.

— Ничего особенного, побегает и вернется,— весело сказал он. — Принимай, хозяйка, гостей, угощай всем, чем богат дом, все уже порядком проголодались.

Трудно было Магтыму, ой как трудно было скрыть от гостей свое состояние, а что поделаешь? У туркмена такой обычай: пусть у тебя на душе хоть кошки скребутся, а ты вида не подавай, принимай гостей как положено, гость должен остаться довольным, он же неповинен в твоих неприятностях. Скольких душевных мук стоил Магтыму этот вечер, можно судить лишь по одному тому, что едва гости разошлись, как он будто подкошенный свалился на постель и тут же уснул.

Но и во сне он не обрел покоя. Ему всю ночь спился один и тот же сон: Аждар подбегал к отаре, а молодой чабан из всех сил швырял в него ярлыгу. Пес отскакивал, отбегал в сторону, однако какая-то сила заставляла его снова возвращаться к овцам, и снова в него со страшным свистом летел кривой чабанский посох. Магтым пробуждался весь в поту, засыпал опять и вновь видел все тот же сон.

Утром, чуть свет, он, невыспавшийся, разбитый, с красными опухшими глазами, помчался па универмаговской машине в степь. До кошары оставалось не больше десяти километров, когда им с шофером пришлось остановиться. Посреди дороги лежала рыжая собака. Магтым сразу узнал Аждара. Пес лежал, распластав по земле лапы, безжизненно откинув свой пушистый хвост, вытянув лобастую голову в сторону скрытой за песчаными дюнами его родной отары.

Магтым вышел из машины, застыл на дороге. Со стороны пустыни тянул прохладный ветер. Солнце только начинало всходить. Редкие кусты саксаула на песчаных дюнах четко обрисовывали пепельное по-утреннему небо. Окрестная степь, изнывавшая буйным весенним цветением, дышала покоем и медленно пробуждалась. Прозрачный, чистый и студеный, как родниковая вода, воздух пьянил голову, наполнял легкие необычайной свежестью. Все вокруг было пропитано дыханием жизни, смерть здесь казалась противоестественной, в нее не хотелось верить, и все же она была рядом, распростертая на пыльной дороге.

Оскаленная пасть Аждара с кинжальными клыками, силу которых испытал на своей шкуре не один волк, была уже сухой, по ней ползали зеленые мухи. В потускневших глазах, широко открытых, угадывалась предсмертная тоска, но больше было в них какой-то нестерпимой боли, граничащей с мучением. За псом тянулась длинная полоса. Видно, ему не хотелось сдаваться, когда усталые мускулы отказали в повиновении, силы были полностью истрачены в долгой и незнакомой дороге, а цель находилась уже совсем рядом. Он полз на брюхе, поочередно с трудом выбрасывая вперед лапы, оставляя в пыли бусинки крови, теперь уже затвердевшие. Нет, ему не хотелось умирать, когда рядом была родная степь, работа и свобода от зари до зари, когда его обволакивал прохладный ветер пустыни.

В сердце Магтым а что-то шевельнулось, дыхание его сдавило, к гортани подступил сухой комок, а взгляд помутился.

— Я же ему говорил, что надо есть, а он...— сказал Магтым стоявшему рядом шоферу. —Ему же совсем —чуть-чуть не хватило сил...