Бердыназар ХУДАЙНАЗАРОВ. До сумерек и после (окончание)

Начало рассказа здесь


Спустя несколько дней ко мне привязалась Нурджемал!
- Ты что же ничего не рассказываешь?
- О чем?
- О сплетнях.
- Какие сплетни?
- Про меня! «Жена башлыка не работает, а мы с утра и до самой ночи...»
- Откуда ты это взяла?
- Может быть, ты так высоко взлетел, что людской говор до тебя не доносится, но я-то слышу... Может быть, повторишь все-таки, что говорила эта сплетница Дурлигозел?
Я ответил: раз до нее людской говор доносится, значит, и без меня ей все известно. Нурджемал разошлась вовсю, дол­го поносила бездельников, которые привыкли подсматривать за чужой жизнью, и под конец сказала:
- Приведи в чувство своего дружка, своего бригадира —этого ничтожного Бепбе! Слышишь, что я говорю?
Я слышал, но ничего не ответил. Жена не унималась. Она говорила: такого опасного человека, который ищет дешевой популярности, нельзя оставлять в селе. Надо было, когда он вернулся с фронта, отправить его в пески чабаном. Кто баш­лык в колхозе, говорила она, Аманша или Бепбе? Если не осадить его сразу, он станет командовать и в других брига­дах... Всем бездельникам захочется, не выполняя нормы, по­лучать колхозный обед! Я попробовал остановить Нурдже­мал, сказал, что после того случая Бепбе прислушивается к моим словам, не возражает мне на людях.
- Я хоть и дома сижу, — спорила она, — а знаю все го­раздо лучше тебя. В этой бригаде у меня есть свой человек. Если ты занят и не успеваешь к ним на обед, Бепбе при раз­даче каши не делает разницы — кто выполнил норму, а кто нет.
Это сообщение привело меня в ярость. Я вспомнил старин­ное выражение, что головы двух баранов не уварятся в одном казане. И не хотелось, но пришлось, Бепбе, освободить тебя от бригадирства. Я думал — так будет лучше и для тебя и для меня, а главное — для колхоза. Чабаном в дальние пес­ки я все же тебя не отправил. Что сказали бы на это твои то­варищи-фронтовики? Теперь жалею. Был бы ты чабаном —■ далеко от глаз, — может, все и обернулось бы по-иному.
Я поставил тебя поливальщиком, хотел унизить, доказать; твоя судьба в моей власти. Но ты, даже если и сожалел о тай­кой перемене, вида не подавал. Ты по-прежнему как с рав­ным со мной здоровался. Казалось, ты даже доволен, что не надо препираться с женщинами, которые не выходят на рабо­ту, не надо до вторых петухов засиживаться в конторе, и ездить в район на бюро — больше не было твоей заботой. Ты оставался самим собой — и в бригадирах, и в поливальщиках, был бы последним трусом, если бы не признал твоего мужества.
Так продолжалось все лето, а потом я на некоторое время должен был поехать в Таджикистан в составе взаимопроверочной бригады. Когда вернулся — зашел в райком рассказать о поездке. В конце разговора мы остались с первым секретарем вдвоем, и он спросил, почему тебя освободили от бри­гадирства. Я объяснил, ничего не утаивая, ничего не прибавляя.
Ты не можешь с Бепбе поладить,— сказал секретарь, выслушав меня.— А вот от людей я не слыхал о нем плохого.
- От каких людей?
- Например, от женщин его бригады.
«Еще бы»,— подумал я, но промолчал, и секретарь не стал дальше развивать эту тему. Я и раньше знал, что ничего мне не будет, если я снял одного бригадира и вместо него назначил другого. Первый спрос с башлыка, а с кого спрашивать, тому надо и свободу действий давать.
И все же после разговора с секретарем — можешь, поверить Бепбе,— на душе у меня было скверно. А если скверно на душе, у кого же найти утешение? Только у Хакы, мясника с районного базара. Ты ведь тоже знал его. В его доме, всегда открытом для близких уважаемых друзей, можно было найти что пожелаешь. Водки пожелаешь — будет водка, настроен на ширап1, появится ширап. Находилась и женщина, готовая подать тебе угощение.
Хакы с женой как раз затеяли плов. Хакы знал, что от водки у меня першит в горле, и подал коньяк. А коньяк — самое надежное средство, чтобы хоть на время избавиться от забот. Мы поели и выпили. Помню, жена Хакы всячески обхаживала меня, чтобы я дал ей несколько килограммов верблюжьей шерсти. А по нашему закону, когда хозяин или хозяйка что-нибудь попросят у гостя, отказывать нельзя. Я пообещал ей все, что она просила.
...Ты, Бепбе, не таил свои мысли и открыто выражал недовольство председателем. Ты настраивал против меня вернувшихся с фронта, ты не скрывал, что думаешь обо мне, и от женщин, работавших в бригаде. Надо отдать тебе должное - ты был не из тех, которые в глаза угодливо улыбаются, а за спиной судачат. Ты в лицо мне говорил:« Аманша! Не слишком ли ты перехватываешь? — И предупреждал: — Смотри... Как бы потом не пришлось пожалеть».
Твой сын Шихим учился в седьмом классе, а полдня работал в бригаде табельщиком. Он, понятно, был на твоей стороне. Однажды в областной газете, которая выходила на русском языке, появилась бойкая заметка о произволе председателя, о том, что Аманша Аллаяров нарушает принципы колхозной демократии. Приводились факты. Я сейчас уже точно не помню, какие именно. Подпись под заметкой стояла Шихима, но слова в ней — конечно были не его. Планы у меня в колхозе выполнялись, чрезвычайных недостатков не было, и, прочитав заметку, я понял: не из тех она, после которых снимают заслуженных людей с работы. В райкоме мне указали, что отмеченные недостатки и про­махи надо исправить, чаще созывать правление колхоза. И пусть моя жена вместе со всеми выходит в поле. Было пред­ложение — поставить на вид, но ограничились предупреж­дением.
Бепбе! Твой топор на этот раз не задел меня. Но останься он в твоих руках — ведь мог бы и сильно поранить. Случи­лось так, что по твоему недосмотру было затоплено поле с колосившейся пшеницей. Тебе вынесли строгий выговор по партийной линии.
На собрании ты пытался оправдаться:
- Я не могу отвечать за то, что случилось ночью.
Кое-кто встал на твою защиту. Чтобы разрядить обста­новку, я сказал: никто не собирается утверждать, что ты, Бепбе, нарочно затопил это поле... Тут выдержка тебе изме­нила, ты вскочил и крикнул:
- Спасибо хоть за это! Спасибо, что веришь — я не на­рочно! Но ведь чьи-то руки сделали это именно нарочно! Я ведь знаю, как укрепляю запруду. Вода сама не может ее размыть! Хотел бы я узнать, чьи руки ночью открыли воде дорогу на поле.
Я спросил:
- Кто, по-твоему, мог это сделать?
- Тебе виднее, Аманша,— ответил ты.— Впрочем, может статься и не знаешь. Тогда спроси у своей жены — у Нурджемал.
А это уже была клевета в военное время.
...В тех местах, где ты отбывал наказание, ты подал заяв­ление, твое заявление удовлетворили, и ты снова отправился на фронт. Можешь мне поверить, я не знал, чьими руками была разрушена запруда. Узнал гораздо позднее, во время одной из семейных ссор, когда Нурджемал упрекала меня в нерешительности, недостойной мужчины.
После войны не надо было тебе возвращаться, но ты вер­нулся домой — и даже с офицерской звездочкой на погоне. Немолодой младший лейтенант... Ордена, медали... Но орден был и у меня, и постарше чином. Ты вернулся офицером —• значит, искупил свою вину. Но ведь и моя слава выросла!
Был той в честь возвратившихся. Мы сидели рядом. Ты посмотрел на лацкан моего пиджака и покачал головой. Нет, ты ничего не сказал — просто прикусил губу.
- Бепбе! Какое слово ты сейчас проглотил?— спросил я.
Я не любил и не люблю недосказанностей.
Не любил их и ты.
- Эх, не к настоящему хозяину попал орден...— услышал я в ответ.
Такие слова нельзя было считать случайной оговоркой. Это было оскорбление и для тех, кто вручал мне награду.
Это было преступление.
И ты опять ушел. И больше не вернулся. Прости, брат... У каждого человека своя дорога, и никто другой не может за него пройти ее.

4

Аманша сел на ковре, согнул вдвое бархатную подушку, пристроил — вроде подлокотника. В открытую дверь ему была видна Гульсун, сидевшая за столом. Перед ней лежала открытая книга, и Гульсун казалась спокойной — такой спокойно, словно ничего не случилось в доме.
Ее безразличие задело Аманшу, и он крикнул:
- В этом доме что — уже нет людей?
Она ответила:
- Если не считать тебя и меня. Мама еще не вернулась.
- Она не сказала когда придет?
- Нет, не сказала...
Все его бросили, даже Нурджемал!.. С тяжелой обидой Аманша ушел и прикрыл за собой дверь.
Из дальней комнаты до Гульсун донесся протяжный скрип и — отец улегся. Она вышла на веранду и устроилась на широкой лежанке.
Весна на в этом году где-то задержалась, и на яблоне, рядом с верандой, только-только лопнули почки. Возле лампы, горевшей над дверью, роились бабочки. Должно быть, они так же роятся и возле фонаря, что горит над воротами.
Гульсун прислушалась к тишине. Она представила себе отца, - как он лежит на кровати, наедине со своими черными мыслями... Сердце у нее сжалось. Бедный... Но разве жизнь его коячается из-за того, что он больше не будет хозяином входить в председательский кабинет? Или он думал, что этот пост - навечно?
Это ей, Гульсун, когда она была маленькой, простительно было думать, что учитель — всю жизнь проводит в классе у доски; врач — никогда не снимает своего белого халата; колхозный бригадир — так всю жизнь бригадиром и будет; а кладовщик никогда не расстанется с ключами от своего склада. Еще она считала, если ты ученик, то всю жизнь будешь учиться. После семилетки — десятилетка, после десятилетки — институт.
- А после института что?— спрашивала она учителя.
- После института бывает аспирантура, человек получает звание кандидата наук,— отвечал тот.— Если у него есть способности для занятий наукой.
- Ас-пи-ран-ту-ра,— повторяла она незнакомое слово. - А после аспирантуры?
- Если кандидат толковый, он поступает в докторантуру, готовится стать доктором наук.
Вместе с Шихимом Гульсун принялась подсчитывать — сколько же лет, начиная с первого класса, нужно, чтобы окончить эту самую докторантуру. Получалось — двадцать пять, не меньше. И они с Шихимом торжественно договори­лись: будут сидеть за книгами до тех пор, пока не станут хотя бы кандидатами. Шихим объяснил — можно стать еще профессором, учить других. Но этого не достигнешь, пока не выпадут волосы и не появится блестящая круглая лысина. Гульсун поинтересовалась, все ли профессора — лысые. Ши­хим отвечал — да, все. Значит, и он будет таким? Да, если надумает стать профессором. А у нее тоже выпадут волосы, если она будет долго учиться? Шихим задумался. Нет, у женщин лысины не бывает, даже если они ученые.
Шихим... Шихим был всегда, сколько она себя помнила. Благодаря ему она, за партой четвертого класса, взлетела на самолете в высокое небо, еще не поездив в поезде. Мечты остаются в человеке, даже если им не суждено сбыться. Именно, потому, что многое их связывает, им с Шихимом так хорошо вместе... А тут приезжаешь домой и от родного отца слышишь: «Мне давно надо было выставить таких склочников как Шихим не только из колхоза, но из района тоже».
Вот так, сказала себе Гульсун. При всей нашей любви и полном доверии друг к другу, есть у нас некоторые запретные для разговора темы. Мой отец — одна из тех тем. А что бы Шихим сказал, если б услышал слова отца?
Но он не слышал. По времени он сейчас — в редакции, подписывает последнюю полосу воскресного номера. А мо« жет, уже подписал и теперь дома. В холодильнике для него оставлены пельмени. Есть и бутылка водки. Я же очень хитрая, я все предусмотрела, чтобы ему не захотелось уйти вечером из дома. Я потому и ребят оставила на него, хоть они и просились со мной. Сегодня суббота, и потому телеви­зор им разрешено смотреть после десяти. Значит, Шихиму придется накормить их и уложить спать.
Кажется, зря я не послушалась Шихима. Он ведь гово­рил: «Чего ты поедешь?» Поездка и в самом деле оказалась неудачной. Это собрание... Отстранение отца от работы... Может быть Шихим знал и ничего мне не сказал, только предупредил чего ты поедешь? А я поехала... Если бы я хоть могла прибодрить отца! Но тут, по-моему, получается наоборот. Каждое мое слово раздражает его. А мама куда-то ушла. Мама не может тихо и молчаливо смириться с бедой. Она непременно должна действовать. А пока она действует, я торчу на веранде одна. Честно говоря, я могла бы и поесть. Ведь последний раз мы ели в полдень.
Да в полдень все было иначе, и отец и мама — это были совершенно другие люди. Мама источала улыбки товарищу Силапову. Отец, самодовольно щурясь, открыл бутылку дорогого коньяка и поднял тост — за процветание нашего района.
Я давно не видала отца в таком отличном настроении. Неужели он ничего не предвидел? В присутствии Силапова отец даже несколько раз обращался ко мне. А ведь с тех пор как я вышла замуж, он и смотреть-то не хотел в мою сторону и столько лет прошло и мы с Шихимом подарили ему внучку и внука. Я была приятно удивлена и подумывала, как бы их помирить. Все же это тяжело — постоянно чувствовать разлад между домом, в котором родилась и выросла, и мужем. Думаю, если бы собрание кончилось благополучно, я бы уломала отца. С помощью мамы, конечно. Если с мамой действовали заодно — куда бы он делся?
Ведь было уже... Мы учились тогда в десятом классе, и отец однажды предупредил:
Если я хоть раз увижу тебя с этим Шихимом, как стоите вдвоем на улице, я тебе перережу горло своими руками!
Я сделала вид, что очень испугалась. Но на следующий вечер позвала Шихима и привела не куда-нибудь, а к этой веранде. И привела как раз в то время, когда отец должен был вернуться. Ну, я не ошиблась, когда думала, что Шихим мужественный парень. Он, правда, побледнел, но остался стоять на месте и смотрел в лицо моему отцу. Отец вошел в ворота, на секунду оторопел, потом разъярился. Я уже жалела, что затеяла все это представление. Что ни говори, а дочери бывает не по себе, если отец застает ее с парнем, которого он почему-то ненавидит.
Я проводила Шихима до калитки и вернулась в дом, подошла к маме — мама у плиты готовила обед. Я начала всхлипывать, закрыв лицо руками. Сперва — притворно, а расплакалась по-настоящему. Мне было очень жаль себя.
Мама следила за тем, чтобы у нее не выкипело молоко, и одновременно гладила меня по голове, целовала и сказала громко — так, чтобы отец в соседней комнате мог слышать:
- Не плачь, моя девочка. Я не позволю тебя бить. Нука — пусть он только посмеет поднять на тебя руку! Знаешь, что я тогда ему устрою?
Отец был вне себя от злости и не уклонился, не сделал вида, будто не слышит. Он сам пришел на кухню.
- Тебе вчера что было сказало? — спросил у меня.
Я сквозь слезы ответила:
- Ты сказал: если увижу на улице с этим парнем, пере­режу горло своими руками. И поэтому я разговаривала с ниму нас во дворе, чтобы никто посторонний не видел.
Мама покашляла. Покашливание всегда служило отцу; предупреждением, что она не одобряет его действий или слов. Но на этот раз он не внял предупреждению, слишком был зол. Он закричал:
- Значит, в следующий раз ты позовешь его в мой дом? Да? Отвечай? В мой дом позовешь?
Теперь уже разозлилась мама. Должно быть, оттого, что сигналы о сдержанности на него не подействовали. Теперь она закричала во весь голос:
- Успокой дьявола, сидящего в тебе! С чего это ты наки­нулся на бедную девочку, которая вся-то — с кулачок? Ты что — успел забыть свою молодость? Так я тебе напомню! Ты кем был? Молчишь... Ты нашим чабаном был, а я была до­черью почтенного человека. Ты мне что пел тогда? Я напом­ню, если забыл: земля и вода отныне принадлежат всем, бед­няки стали полноправными людьми. Значит, и любовь стала свободной... Кто кого полюбит, ты говорил, могут жениться. Значит, для тебя одни порядки, а для твоей дочери другие? Или у тебя куча детей, и если одна дочка плачет, ты можешьлюбоваться, как смеются другие? Кто есть у нас, кроме Гульсун, я тебя спрашиваю?
Бывали у нас дома стычки между мамой и отцом. Но обычно он, не дослушав и половины того, что она хотела сказать, затыкал уши и убегал в другую комнату, хорошо комнат было много. Однако на этот раз он остался стоять в дверях, все дослушал и строго сказал:
А раз дочь единственная, тем более ты не должна по­такать ей во всем, ты лучше, как мать, направь ее на путь истинный.
Но маму не так просто было переговорить, она от своего не собиралась отступаться.
- «Путь истинный, путь истинный!» — передразнила она отца. — С чего ты решил, что твоя дочь идет кривой дорогой? Если бы я в те времена вышла не за тебя, а за сына горбато­го Батмана, — за Гочав-хана, то какой бы дорогой я пошла, по-твоему?
Отец насупился.
- Нашла о чем вспоминать! Если бы ты вышла за сынаклассового врага, значит пошла бы самой кривой дорогой из всех кривых дорог, какие только есть на свете! А кто и что мне в райкоме, если я не считаю этого парня достойным своей дочери?
- Счастье твоей дочери не райкомовская забота! — не­медленно откликнулась мама. — Если тебя заденут, ты любишь говорить: «Он ответит за свои слова». А теперь я скажу: если ты будешь мешать нашей Гульсун, — ты, ты ответишь мне!
Отец наверно не ожидал такого отпора, и теперь постарался отступить с честью.
- Э-э, что спорить с женщиной! В этом доме дадут мне поесть или я должен ходить голодным?
Больше разговора про то, что он своими руками перережет мне горло, не было.

5

Если у счастья, как у горы, есть вершина, значит я была на вершине. Я понимала, правда, что отец не сразу откажется от своих намерений разлучить нас. Он готов был отправить меня на учебу в Ашхабад, даже в Москву, лишь бы разлучить сШихимом. Но... Характером я наверно в маму да и в него. Потому-то я и стала твоей женой, дорогой Шихим!
Это, понятно, вызвало долгий разлад с отцом. И впоследствии уже став старше, я не раз думала, что за человек Аманша Аллаяров... Жизнь его не баловала. Батраком он и самом деле был, а не только по анкете. А когда началиськолхозы, он ревностно принялся строить в селе новую жизнь. Кому же и стать председателем, если не ему. Поначалу отцу было легко с народом, народу — легко с ним. Они понимали друг друга. Но постепенно...
В тяжелые годы войны, о которых я знаю понаслышке, наши женщины с кетменями не расставались, от светла до темна в поле. А говорили: «Аманша Аллаяров выполнил план». На совещаниях твердили: «Твой колхоз, Аманша-ага», «В твоем селе, Аманша-башлык». Потом он и сам все чаще стал: Мой колхоз», «Мое село».
При всех недостатках, которые я очень ясно вижу, мне все же казалось, что отец — сильный человек. Сегодняшний вечер поколебал мою уверенность. Он ведет себя так, будто вся жизнь остановится, раз нет у него больше ключа от сейфа, где хранится колхозная печать. Он винит и Шихима в том что так случилось, скрипит зубами и не постеснялся при мне сказать: «Надо было давно прогнать таких склочников как Шихим». Что же, Шихим должен быть благодарен ему за историю с отцом? Подробностей никто не знает, но ведь мой отец был председателем, когда Бепбе-ага вернулся с войны и с ним случилась беда.
Не любил отца — не любит и сына. Не принял Шихима на должность агронома, когда он вернулся после сельхозтехникума. Выступил против, когда Шихим подал заявление в партию. Не надо было отцу выступать, но он выступил и на« чал говорить, что Шихим — еще молодой, зеленый, несозна­тельный... Молодой1 А что — в партию надо вступать, когда станешь дряхлым стариком? Когда выпадут все волосы, как мы с Шихимом думали о профессорах? Удивительно, в тот раз не посчитались с самим товарищем Аллаяровым — при­няли Шихима!
В родном селе места ему не нашлось, хоть и не так уж много у нас дипломированных специалистов... Они плохо уживаются с отцом. Он говорит — много о себе понимают. Шихим работал в райкоме комсомола, и отец по-прежнему не считал его за человека. Вообще в районе он признавал только двух, ну — трех людей. Только эти трое встречали в колхозе почетный прием. Да и не людям он оказывал почет, а должностям. Помню, один секретарь райкома, переставший быть секретарем, больше никогда не появлялся у нас в доме, хоть и приезжал в аул как работник райфо. Но для троих — был и обед, и коньяк, и чай, они спали на мягких матрацах из верблюжьей шерсти.
Другие лее — могли уехать и голодными. Однажды я пришла зачем-то в контору и увидела там бывшего нашего учителя, Эралиева, который стал инспектором районо. Это он когда-то объяснял нам с Шихимом про аспирантуру и докторантуру.
Он сидел со счетоводом.
- О, учитель, здравствуйте, — сказала я. — Когда вы приехали?
- Утром... Немного опоздал, не было попутной машины. Аманша-ага, говорят, отправился по бригадам, а у меня к нему дело. Вот — сижу, поджидаю, когда он вернется.
- Вы чай пили? — спросила я.
Какой там чай! Я этот вопрос задала просто из веж­ливости. И я и конторские работники знали, как не любит башлык, если обращают внимание на «второстепенных» рай­онных работников. Он говорил: районщики начнут вообра­жать, что он их боится и потому заискивает перед ними.
Но для меня учитель был учителем, и я повела его домой. Мама куда-то ушла, и я сама вскипятила ему чай, подогрела обед. Тут как раз появился отец. Гость поднялся и поздоро­вался... А он? Господи, я до сих пор краснею при воспомина­нии, как обошелся отец со стариком учителем.
Он едва ответил на приветствие. Но наш учитель был веж­ливым человеком и сделал вид, что не замечает враждебности хозяина
- Аманша-ага, — сказал он, — у меня к вам дело...
Аманша-ага не дал ему договорить.
- Человек, у которого есть дело, идет в колхозную контору. По-моему — так, правда я неученый.
Старик, не сказав больше ни слова, ушел, а я при всем уважении, которое дочь должна питать к отцу, — не могла спросить:
- Почему ты прогнал его, как собаку? Он мой учитель...
- Если он учитель, — насмешливо ответил отец, — он должен находиться в школе, а не торчать в виноградной бе­седке во дворе у башлыка!
- Да-а... За то, что я смогла выйти замуж за Шихима, я а быть благодарна маме. Но если бы и мама противилась, я бы все равно была с тобой, мой Шихим...
Мама рассказывала, какими в старину были наши туркменские баи, у которых отец успел побывать в батраках. У них баран считался дороже чабана! Значит, отец должен ненавивидеть бесчеловечность. Почему же — по своей пренебрежительности к людям, нетерпимости к чужому мнению, заносчивости — он и сам, прости господи, стал походить на бая?
Шихима за хорошую работу в райкоме комсомола послали в Ашхабад — в партийную школу. Я к тому времени уже стала его женой. И была беременна. Отец по крайней мере два раза в неделю приезжал, в район. Я от него ничего не ждала. Но где у него сердце или что у него вместо сердца?.. Он ниразу — ни разу! — не навестил меня. Конечно, я не нуждалась... Была ведь мама. Но ему разве не хотелось повидаться со мной? А вдруг я умру от первых родов? Сколько раз соседки говорили: «Сейчас я встретила твоего отца, он направлялся к дому мясника Хакы». Или: «Твой отец пошел в раисполком».
Из Ашхабада как-то мне принесли телеграмму: Шихим в больнице, ему срочно сделали операцию аппендицита. Я вынуждена была вызвать маму, чтобы с ней оставить маленькую Майсу... Через две недели вернулась и случайно встретила отца в районном универмаге. Я сказала:
- Здравствуй, папа...
Что же он ответил своей дочери, которую давно не видел?
Он усмехнулся и сказал:
- Ты уже не довольствуешься тем, что превратила в нянку мать? Хочешь, чтобы и я качал люльку твоего ребенка, бросив все дела?
Вот этому — бить наотмашь — он научился отлично.
После партшколы Шихима назначили редактором районной газеты. О том, как это задело отца, мы узнали от Силапова. Как-то мы были приглашены к ним в гости, пришли, и его жена приветствовала нас шуткой:
- Шихим! Я только что опустила в казан пельмени.
Знаешь примету? Оказывается, тесть и теща очень любят тебя...
Силапов, тоже встречавший нас у дверей, засмеялся.
- На этом примере можно окончательно убедиться в лживости суеверий, — произнес он тоном лектора. — Если бы приметы оправдывались и пропитание зависело от любви или нелюбви тестя, бедный Шихим куска бы во рту не имел!
...Эх, папа... Я понимаю... Сейчас я должна пойти в ком­нату, где он лежит, присесть рядом с ним. «Чай будешь, па­па? Давай, я покормлю тебя обедом, папа». Я должна при­жаться — как в далеком детстве — к его плечу и утешать, как, конечно же, надо утешать человека, которого несколько часов назад сняли с работы.
Но я помню все и... не могу... Вот придет мама, пусть она и утешает, пусть находит с ним общий язык. Пусть и кормит его. А кстати — и меня, потому что с полудня я успела осно­вательно проголодаться! Ведь уже... уже... Бай-бов! Одиннадцатый час!

6

Аманша Аллаяров, уйдя в дальнюю комнату, плотно притворил за собой дверь.
Большое окно, выходящее в сад, тоже было закрыто от ночной сырости. Устроившись сперва на кровати, Аманша пе­релег потом на ковер, поближе к гладкой черной печке, кото­рую Нурджемал успела истопить, очевидно пока шло собра­ние...
На этом собрании сидел Силапов! Почему он пустил дело на самотек, по принципу «будь что будет»? Был бы руково­дителем, не повторяющим дважды сказанного, кто осмелил­ся бы поднять руку против многолетнего председателя? А Си* лапов сидел и слушал, вместо того чтобы решительно одер­нуть крикунов, напомнить им если они посмели забыть,— кто такой Аманша Аллаяров. Да, мир меняется на глазах. Но к лучшему ли он меняется? Как поворачивался язык у гово­ривших: «Аманша-ага сегодня уже не может возглавлять колхоз. Мы не зачеркиваем того, что он сделал... И все же —• он человек вчерашнего дня». Бездельник, разбивший кув­шин, еще и грязью кидает в того, кто носит воду!
Бывали ведь и раньше собрания. Трем или четырем акти­вистам указывалось: «Выступишь и скажешь то-то и то-то». Потом выступал представитель из района: «Есть мнение, то­варищи, избрать председателем...» — и вессалам! А сейчас... Я не верил своим ушам, когда выступал Дурдымурад. Этот щенок, которого я назначил завфермой, видите ли, согласен с теми, кто говорит про меня «уже не может возглавлять». А давно ли я от него слышал: «Аманша-ага, я постараюсь оправдать ваше доверие, ферма станет первой в районе». О, если бы я мог хоть месяц еще распоряжаться колхозной печатью, я бы показал, кто отстал от жизни! Будь ты академиком Дурдымурад, а я бы поймал тебя, как ловят казахи норовистых лошадей. Скрутил бы, как покойный мясник Хакы скручивал теленка, перед тем как пустить его под нож.
Они воображают, что свалили меня, и теперь каждый прохожий сможет переступать через сбитого с ног. Они воображают, что я начну метаться без толку, словно что-то потерял. Нет, не оправдаю я их надежд. Я обдумаю все, составлю свой план, и мы еще посмотрим. Верно только, что я несколько самоуспокоился. Этим они и воспользовались. Бороться с ними в открытую — мало пользы. Топора они не боятся. Можно только незаметно, исподволь, укутать их мягким хлопком - и удушить! Да, придется временно сменить львиные повадки на лисьи. Поступать так приходится не мне одному. Есть у Махтумкули слова: «Там, где уместно, и хитрость – смелость, и нужен муж, способный на нее».
Главное — не показывать, что я собираюсь делать. Аманша Аллаяров не какая-нибудь машина, которую можно списать по акту, как вышедшую из строя. Обо мне же когда-то сказал секретарь обкома Хезретов: один из тех, кто закладывал фундамент колхозного строительства! Когда ликвидировали области, Хезретов уехал в Ашхабад, на большую работу... Кажется, позже у него были какие-то неприятности. Но — вода течет и течет, а камень остается лежать.
Надо только держать себя в руках. И горячность — не достоинство мое, а недостаток, сколько раз Нурджемал говорила про это. Когда собрание повернулось столь неожиданно, разве можно было уходить! Надо было сменить, хоть и противно, парадную одежду на одежду смирения и ждать, как повернутся события дальше. А я ведь даже не знаю, кого они там решили посадить на мое место.
Силапов вернется в райком и должен будет рассказать, как у нас все это происходило. В райкоме есть люди, которые примут мою сторону. Эх, если бы проводить собрание приехал не Силапов, а сам Баллыев! Тогда конечно ничего похожего не произошло бы.
И все равно — впадать в уныние преждевременно.
Где же Нурджемал? На веранде — шаги Гульсун. Вот, родная дочь, а ведет себя... «Папа, ты думаешь, что председательское место — навечно?»
На всякий случай надо подготовиться к большому разговору. Большого разговора не бывает без признания недостатков. Надо точно определить, что мне признавать. А то бросишь на самого себя черную тень, еще чернее, чем та, что бросили сегодня Дурдымурад и его дружки.
Но есть такое, в чем я не признаюсь, даже если меня стали бы резать ножом.
Гынна... Сегодня она уважаемая женщина, жена своего мужа. Что ни говори, Ахмет — порядочный человек. Он при­шел из армии позднее других, в самом конце сороковых го­дов, и он, конечно слышал про Гынну и про меня. Но женился на ней. И не втихомолку, а затеял свадьбу на все село. КазалбЙь бы, он должен краснеть, что берет в жены чу­жую женщину. А краснел я. Мне было стыдно. Наверное, от стыда я совершил еще одну ошибку. После свадебного тоя он пришел ко мне.
- Какую работу мне дашь, председатель?
Надо бы сделать его бригадиром или завфермой, для этих должностей он подходил. А я сказал:
- Коровий пастух — это тебя устроит?
Чем-то Ахмет напоминал мне Бепбе. Такой же прямой, с чувством собственного достоинства. Я ждал — начнет про свою ногу, про то, что хромому трудно со стадом.
А он кивнул и согласился.
- Ладно. Постараюсь оправдать... — И еще добавил... - Спасибо, башлык-ага, за такое ответственное поручение.
При желании можно было в его словах уловить насмеш­ку, но он говорил без улыбки, рассудительно, — придраться не к чему.
Что же мне делать?.. Аи, зачем сто раз думать об одном и том же, Я стану выглядеть заслуженным человеком, на по­кое. А сам для началу поеду в район — зароиться поддерж» кой Баллыева. Из района — в Ашхабад, к товарищу Хезре-тову. Ведь я фундамент — по его же словам. А если тронуть фундамент, весь колхоз может обрушиться. Так... С этим ре-шено. Здесь — справится Нурджемал. Не первый раз! При­дется только не одну, а несколько запруд разгородить неза­метно. В конце концов я добьюсь своего, меня еще попросят вернуться! Тогда я поломаюсь! Я отвечу их же словами: «Нет, нет! Я постарел, отстал от жизни».
Где же все-таки Нурджемал? Голова что-то разболелась, Выйти подышать свежим воздухом?

7

Время позднее. На улице — ни людских шагов, ни говора. В лицо дул свежий ветер, а под ногами, подобно злобному шепоту за спиной, шуршал гравий. Пока Аманша сидел до­ма, небо успело покрыться тучами, и за тучами не было вид­но звезд, ни одна из них не просвечивала сквозь плотную завесу. Аманша подумал: завтра, наверное, нельзя будет пус­кать машины на поля, и еще подумал: теперь это не его забота.
Он дошел до места через Ших-арык на краю села. Постоял здесь. Вода почти достигала настила, но в темноте не было видно и потока и можно было лишь представить его — мутный, коричневого цвета, с белыми шапками пены.
Вдоль противоположного берега кто-то шел, приближаясь к мосту. Аманша откашлялся. И тот, кто шел, тоже откашлялся. Аманша включил карманный китайский фонарик.
- А-а... Башлык, — раздался женский голос. — А я думаю - кто это на мосту в такое время? Не старое ли ты вспомнил? Не меня ли караулишь?
- Ты, Гынна? — узнал он женщину по голосу, — Какое там караулю...
- Значит, гуляешь? А помнишь ночи, когда караулил?
Аманша недовольно засопел. Кто его знает, не окажется ли по близости какой-нибудь случайный прохожий?..
- Сопи не сопи, а того, что было, не вернешь и не переделаешь! — продолжала женщина. — Сколько тогда ходило сплетень про меня и про тебя! Ну тебя-то они миновали, вот а вода под мостом. А мне досталось. Сумел ты разбить мое счастье. Не знаю, что и было бы, не окажись на земле добрых, умеющих прощать людей.
- Ради самого аллаха, говори потише, — взмолился Аманша, хоть и не в его привычках было просить. — Лучше скажи, откуда идешь в такое время?
- Как будто не знаешь откуда! Со скотного двора иду, где мой муж по твоей милости ходит за коровами, как будто он не способен ни на что лучшее?
- Да перестань ты кричать! Я же не глухой старик Полат...
Гынна вроде бы успокоилась, но хриплый голос ее продолжал звучать укором.
- Шума боишься? Еще бы! Тогда я тоже хотела закричать... Не помнишь? А ты схватил меня, как курицу, за горло, чтобы никто ничего не услышал. Что же теперь не хватаешь?
- Да ладно тебе, — примирительно, чуть ли не жалобно сказал он. — Твоя беда, а моя вина. Только не кричи.
Женщина ничего больше не сказала. Обошла аго на мосту и направилась дальше по дороге.
- Все у тебя, Аманша, сегодня получается наоборот, —-тихо сказал он самому себе.
Какой шайтан надоумил меня таскаться ночью по селу!
Будто в саду возле дома не хватает свежего воздуха! И только стоило выйти — посмотри, кого встретил. Значит, правильно говорится: «Про волка скажешь — и волк придет». Я сидел дома и вспоминал... И вот эта встреча на мосту. Знает Гынна, что меня сняли с работы? Она сказала: «Башлык, это ты?» Но, может, по привычке. И люди привыкли, что я баш­лык, и я тоже привык к этому, Когда ровесники называли меня просто Аманша, а молодые — Аманша-ага, мне этого ка­залось недостаточно. Аманша-башлык — вот кто я был! Опять шаги с той стороны? Аи, нет, показалось. Я теперь дуновения ветра готов испугаться. А вдруг придет хромой Ахмет и схватит меня за ворот, подумает — опять гоняюсь за Гынной. Пе-хей!.. Да хоть бы он убил меня, разве я в силах снова сделать ее девушкой?
Но хромому лучше не попадаться, если он в гневе. Как тогда он влепил в ухо кладовщику костылем! Меня, правда, Ахмет стесняется. Старается не смотреть в глаза, если нам случается о чем разговаривать. Кажется, я неправильно ска­зал: не стесняется, а стеснялся. А что будет впредь, даже всеведущему аллаху неизвестно.
Но что я тут гадал... Конечно, Гынна знает! Иначе бы раз­ве посмела заводить унизительный для меня разговор о прошлом? Однажды — давно —у нее вырвалось: «Разбил ты мое счастье». Но тогда это звучало упреком, а не обвинением, как сегодня.
Но я не могу его принять. У меня и мысли такой не бы­ло — разбивать ее счастье. Зачем? Я взял Гынну помощницей счетовода, потому что было указание: девушек и женщин вовлекать в конторскую работу. И потом — куда приятнее видеть у своего кабинета хорошенькое личико, а не какую-нибудь кривую морду.
А Гынна в те годы, надо прямо сказать, могла бы послужить украшением и для обкомовской приемной! Да и я был помоложе. Я тайно ревновал ее к другим. И к своим. Други­ми я называю приезжих из района, а своими — счетовода и кладовщика. Мне казалось, что все без исключения должны пялить на нее глаза. Мне казалось — не сегодня, так завтра, не завтра, так послезавтра кто-нибудь собьет ее с пути.
Я приезжал усталый с поля и, проходя через комнату, говорил, ни к кому не обращаясь:
- Нельзя ли попить чаю?
Она молча поднималась и приносила чайник. Именно та­кой, какой я любил: крепкий, тройной заварки. Из уваже­ния она делала это или из желания угодить, или по какой другой причине, — не знаю до сих пор.
Очевидно, все началось в тот день. Она поставила чайник на стол, а я сказал:
- Садись, вместе чайку попьем.
Она сказала:
- Нет, нет...
Но я все равно заставил ее сесть и вызвал кладовщика. Он принес свежую коурму, лепешки, мед. По тем временам это был целый пир. Она была голодна, но не ела4 Я не стал настаивать. Я предложил ей убрать все это. А когда проголодается - съест.
За хорошую работу мы ее премировали отрезом на платье. Материал был такой, какой привыкли носить наши женщины - синий ситец в красных цветочках. Впервые я застал ее в этом платье в конторе. Я вошел, а она стояла на стуле и прибивала к стене какой-то плакат.
- Смотри, упадешь, — сказал я.
Потом подошел к ней и держал стул, пока она прибивала.
Лицо у Гынны было красное, как цветы на платье. Она спустилась на пол, и во взгляде ее была тревога. Она выглядела в эту минуту самой настоящей красавицей, и я не мог не улыбнуться. А Гынна вдруг засмущалась и быстро вышла.
Теперь -то я говорю — лучше б не было вечера у того дня. Я намеренно собрался уходить раньше обычного, хоть и мог позвонить секретарь райкома. Я ухожу — разошлись и бригадиры.Только счетовод и Гынна оставались на своих местах. Я спросил, чего они сидят. Счетовод тотчас поднялся, поднялась и Гынна. Я выбрал позицию у старого раскидистого тутовника возле маленького арыка. Она не минует его по дороге до­мой.
Не прошло и четверти часа, как на тропинке показалась Гынна. Я сделал ей навстречу несколько шагов. - Башлык-ага?.. Вы в контору возвращаетесь?
Я что-то ответил, не помню что. Да, теперь я был бы рад, если бы в тот вечер сошел с тропинки и уступил Гынне дорогу. Но я не сошел. Я поднял ее и понес в заросли солодки, а чтобы не закричала, зажал ей рот... Потом я сказал, чтобы она завтра прислала мать — заболела, мол, дочка и дня три или четыре ее не будет в конторе. На прощанье я назвал ее «кейигим» и сам удивился, что способен говорить такие нежные слова и испытывать радость при этом.
Существует ли тайна, которая в селе не перестанет быть тайной через день или два? По-моему, нет. Узнала, конечно, и Нурджемал... Узнала — и ничего не сказала. Когда надо, она бывает удивительно выдержанной и тактичной.
Потом мне стало все равно, по какой тропинке ходит домой Гынна . Вернулся Ахмет. Он обратил внимание на красивую девушку, которую почему-то никто не брал в жены. Нашлись добрые люди — рассказали... Он постучал костылем, пообещал обломать ноги всем сплетникам на свете, и больше никто не решался намекать ему на прошлое женщины, которая стала его женой.
В селе сейчас, наверное, не спят. Многие радуются, что Аманша-башлык стал просто Аманша. Сегодня они забыли все хорошее, что я для них сделал, и помнят только плохое.

8

А это так же несправедливо, как забыть все плохое и помнить только хорошее. Но бог с ними! По совести, я чувствую свою вину лишь перед двумя из всех. Перед Гынной и Ахметом.
Маленький домик стоял по соседству со скотным двором. Ахмет, вышедший на поздний стук, не мог скрыть своего удивления. И Аманша теперь сам не понимал, чего это его понесло в дом, где он никогда раньше не бывал. Ахмету ведь приятно — увидеть председателя в день его поражения.
Комната ничем не напоминала жилище пастуха, прозя­бающего на отшибе, вдали от дома. Это могла быть и ком­ната продавца-холостяка по соседству с магазином. И комна­та одинокого учителя. Чисто... Кровать в углу застелена одея­лом. На столе у маленького окна — книги. Играющий тран­зистор, который остался невыключенным, когда хозяин пошел отворить.
Аманша сказал, вежливо улыбаясь:
- Ахмет! Ты никогда не звал меня в гости. А сам я тоже не приходил. Пусть не окажется мой глаз дурным, но ты живешь здесь как хан!
Ахмет подал ему стул и тоже улыбнулся — как и гость, не от души, а для приличия. Засовывая в железную печурку несколько палок саксаула, он ответил:
- А почему бы и не жить как хану, если хочется? Тут мое поместье, и я не хуже других могу принять гостя. Пока закипит чайник, ты, башлык-ага, может быть, погреешься чем-нибудь другим? Ночь сырая, а путь до скотного двора не близкий.
Это можно было понять и как намек, что башлыку пона­добились долгие годы, чтобы преодолеть этот путь. Но Аман­ша предпочел слышать только то, что было сказано и, пото­му согласился:
- Можно и погреться. Ночь действительно сырая. Не знаю — смогут ли завтра трактора выйти в поле.
Из тумбочки, которую, вероятно, смастерил сам, Ахмет достал бутылку коньяку, две зеленоватые стопки, вдетые од­на в другую, и поставил все это на стол. Даже лимон у него нашелся, и он нарезал его остро отточенным ножом. Аманша следил за ним со все возрастающим удивлением.
Коньяк... Лимон... Аманша всегда считал, что это — для башлыков, для районного руководства. А рядовой колхозник, если захочет «покрепче», то пьет водку.
- Ты... знал, что я приду сегодня? — спросил он.
- Откуда мне было знать?
Действительно — откуда... Какой-нибудь час назад Аманша и сам не знал, что завернет сюда на огонек. Он осторожно принял стопку, налитую до краев, подождал, когда хозяин нальет себе.
- За твое здоровье, Аманша-ага...
- За твое благополучие, Ахмет.
Они выпили, закусили лимоном, и Ахмет снова наполнил стопки — до краев, как в первый раз.
- Чувствую, что уважаешь башлыка, — сказал Аманша. - Спасибо тебе...
- Я гостя уважаю, — ответил Ахмет, поднимаясь, чтобы снять эмалированный чайник, у которого стала подпрыгивать крышка.
Он заварил фарфоровый чайник для башлыка, чайник для себя, достал пиалы и сахар.
Теперь он мог спросить:
- Аманша-ага... Я не думаю, чтобы ты просто так пришел ко мне среди ночи. Какое дело привело тебя?
- Правду сказать, — не знаю, Ахмет... Я не подумал, что на дворе ночь и ты должен спать, потому что пастух поднимается очень рано. Зашел... Ну спросить о здоровье, поинтересоваться, как дела...
- Не верю, башлык, — сказал Ахмет, глядя ему прямо в лицо. Не верю. Не хочешь сказать — молчи. Лучше молчи, только не говори неправды.
- Сегодня было собрание... После этого собрания не надо звать меня «башлык». Я больше не башлык. Я Аманша, Аманша Аллаяров. Этому ты поверишь?
- Да. Я слышал об этом.
- Слух верный...
- Ну, если так, желаю тебе сил и здоровья. И за стенами председательского кабинета жизнь идет.
- Да... Ахмет, если я причинил тебе когда-нибудь неприятности, прости мою вину.
- Это напрасно, башлык... Уже поздно... Я в самом деле должен ложиться спать.
Он проводил до ворот странного гостя и еще постоял в темноте, прислушиваясь к его удаляющимся шагам. Аманша направлялся к мосту через Ших-арык и думал: ну и Ахмет! Он-то считал пастуха приниженным, уставшим уставшим от жизненных невзгод... Может быть, он даже хотел утешить Ахмета, что не одному ему сейчас плохо. А встретил такой прием! Что ж, Ахмет сказал правду: он уважал не башлыка а гостя.
Не тот он человек, чтобы лицемерить. Они сидели и вели разговор на равных, а под конец Ахмет уклонился от выяснения отношений. И еще — пожалел сил, здоровья... Нет, может быть, и в самом деле пора на покой? Трудно работать, есть люди перестают тебя побаиваться.
Раньше... Стоило зайти в магазин, и парни делали вид, что покупают конфеты, взять при нем бутылку вина — боялись, ждали, когда он выйдет. Женщины, которым что-нибудь нуж­но было в хозяйстве, не решались обратиться прямо к нему, принимались обхаживать Нурджемал, чтобы просила за них. Бедная Нурджемал, она ведь тоже привыкла к своему поло­жению...
И все-таки — хорошо или плохо, что он побывал среди но­чи у хромого Ахмета? Не принизил ли он этим своего досто­инства? Нет, пожалуй, хорошо! Никто не скажет, что он — Аманша — боится посмотреть в глаза Ахмету.

9

Дома горел свет — и на веранде, и на кухне.
Аманша удивился, что они еще не улеглись. А време­ни — два часа. И ночь уже не ночь, и утро еще не насту­пило.
На веранде прохаживалась Гульсун. Что же она — так и не присела с того времени, как Аманша ушел? Ему показа­лось — дочь усмехается.
- Папа! Куда ты пропал так надолго? Мы уже началибеспокоиться..,
- Мать пришла наконец? — спросил он, не отвечая на вопрос.
- Да, вскоре после того как ушел ты. Оказывается, она успела съездить в район и вернулась.
Как он сразу не догадался! Это было в характере его же­ны. Пока он сам предавался размышлениям и строил планы, как ему поступить и к кому обратиться за поддержкой, Нурджемал предпочла действовать.
Она вышла из кухни ему навстречу.
- Пойдем в комнату. — Взяла его за руку.
Он устало опустился на ковер.
- Ну...
Нурджемал вздохнула.
- Дело оказывается сложнее, чем мы думали. Завтра пленум. Говорят, Баллыев уходит на пенсию...
Интересно. Нурджемал, не сговариваясь с ним, делала то же, что собирался делать он сам.
- Ну...
- Силапов переходит на его место. А на место Силапова... на место Силапова — Шихим.
- Шихим?
- Да, он.
Аманша разгладил отсыревшие усы и зачем-то посмотрел на часы, висевшие над дверью.
- Завтра, говоришь? — переспросил он. —» Это уже не завтра, это уже сегодня.
- А наше собрание не кончилось. Выборы отложили. Говорят, председателем будет Дурдымурад...
- Этот щенок? Которого я вытащил из навоза и назначил завфермой?
- Да, он. А на его место — Ахмет, пастух.
Нурджемал ушла на кухню разогреть ужин. В окно Аманша видел Гульсун, облокотившуюся на перила. К ней тянулась яблоневая ветка. «Старею, — подумал он, но тут же поправился: — Кажется, начинаю стареть».