Хан ХАДЖИЕВ. Атчапар (окончание)

Начало повести здесь.

Предыдущая глава здесь.

Голос шофера-солдата разбудил меня. Придя в себя, я заметил, что я уже в Могилеве во дворе Ставки. Голодный и холодный и в высшей степени нервный, но бодрый духом, я отправился к себе. Было 10 часов вечера, когда я вошел в свой номер, где сидел и ожидал меня полк. Кантбеков. Он крепко обнял меня и помог снять шинель и ятаган.

Кантбеков сообщил мне, что у него в комнате ждут меня корреспонденты из Москвы, генералы, офицеры и дамы. Все они хотят видеть меня и говорить со мной... «Пойдем ко мне!» - просил он.

Поговорив и пообещав каждому из них мое содействие, в 12 часов ночи я вернулся из комнаты полк. Кантбекова к себе. Глядя на меня и ловя своим инстинктом мое душевное состояние, мой верный вестовой Фока просит меня немного отдохнуть и покушать.

- А что у тебя есть пожевать? – спрашиваю я.

- Ваше благородие, г-н полковник (хозяин штабной столовой) прислали вам очень вкусный обед и горячий ужин, а кроме того вот этот пакет, - заканчивает он, подавая мне пакет, в котором оказались очень вкусные пирожки, начиненные мясом, рыбой и рисом, приготовленные заботливыми руками жены и дочери полковника. Эта очень милая семья всегда заботилась о Верховном и обо мне, балуя нас своим кулинарным искусством домашнего производства.

Разложив все это на стол и подкрепившись хорошей дозой Спотыкача, мы с Кантбековым взялись за еду.

- Хан, дорогой, я ждал тебя, чтобы поговорить с тобой по весьма важному делу, - говорит Кантбеков за чаем.

Хочу заметить, что Кантбеков – магометанин из Дагестана, участник нескольких боев, георгиевский кавалер, пять раз раненый, состоявший в союзе Георгиевских кавалеров, до фанатизма преданный идее Верховного и ему самому, брошенный Керенским в Быхов и теперь освобожденный по болезни, находился помощником пополк. Новосильцева, тоже освобожденного из Быховской тюрьмы. Он жил со мной рядом в одной из 32-х комнат, отведенных Ставкой для офицеров и их семейств.

- Ты, дорогой мой, устал и вид твой не хорош, но, принимая во внимание отношение и доверие великого патриота Корнилова к тебе, я хочу тебя поставить в курс дела. Так вот что: у тебя в полку не все обстоит благополучно. Я боюсь, что эта зараза может переброситься в Быхов. Повидайся, пока не поздно, с Ораз Сердаром. Ты, ведь, у нас, узников, единственный человек, на которого мы смотрим с верой и надеждой. Баллы Яранов, вахмистр 4-го эскадрона, был здесь. Я с ним поговорил и посоветовал немедленно повидаться с тобою в Быхове, так как он не застал тебя здесь, - закончил полк. Кантбеков.

Был час ночи. Кантбеков ушел, а я пошел спать, собираясь с мыслями, что делать завтра, как меня встретит новое солнце и что меня ждет.

Ровно в восемь утра трещит телефон – меня зовут в дежурную часть ставки, к дежурному генералу. Вручив письмо ген. Духонину, а через него ген. Алексееву, который находился в Петрограде, вручив по назначению письма заключенных и успев вручить письмо ген. Бартеру, я отправился к дежурному генералу. Было 11 часов утра.

Тонкий, низенького роста, весь издерганный, нервный, с желтым смятым лицом, генерал обращается ко мне:

- Хан, завтра в 9 часов утра выедут в Быхов иностранные корреспонденты. Вы и Квашнин-Самарин будете сопровождать их. Я дал офицеров-переводчиков из штаба, чтобы облегчить им разговор с текинцами. А пока повидайтесь с комендантом, - заканчивает он, пожимая мою руку. Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, он бросает: - Передайте, пожалуйста, привыт Быховцам.

Я вышел от дежурного генерала и направился прямо в Луполово, в распоряжение 4-го эскадрона, который оставался в Могилеве со всем своим штабом и всем хозяйством.

Командира полка не было. Он со своей женой жил в Могилеве, а Ораз Сердар, заместитель командира полка, жил в Луполове со своими людьми. Поговорив с полковником, Георгиевским кавалером Ораз Сердаром, передав ему приказание Верховного и переговорив с офицерами-текинцами 4-го эскадрона в присутствии Ораз Сердара и объяснив им очень толково о положении Быховцев и о благородной роли полка, несущего охрану беззащитных людей, я просил их, как сынов рыцарей, не поддаваться агитации обозников, Георгиевцев и агитаторов, а также дьявольскому плану Керенского. «Все они стараются, чтобы мы попали под их влияние и, продав себя за презренный металл, нарушили нашу Туркменскую честь, подвергая себя проклятию наших Туркменских предков-рыцарей. Сейчас оставить без нашей помощи беззащитных и невинных людей, бежать на персидскую границу, где нас ждет не честь, а позор! Верховный, зная святость традиций Текинцев, ждет подвига от вас. Подвиг Текинца против неприятеля знал Государь Император и вся Россия, но наш последний подвиг – защищать людей от их недругов – да знает наше потомство. Нося на груди вот эту эмблему, знак чести воина и храбрости, преданности родине (я указал пальцем на Георгиевский крест, пожалованный рукой Государя), мы не должны спрятать его в карман, а должны гордо и с достоинством выйти с честью из создавшегося положения, а не ронять честь Туркмена.»

- Хан Ага, если полк не захочет выполнить свой долг, то я один остаюсь с тобой и Быховцами, - сказал взволнованный Танг Атар Артиков – Георгиевский кавалер.

- Вот, господа, слышали, что сказал Хан, нам надо сплотиться и довести дело до конца. Сын мой, мы не Георгиевцы и мы не оставим генерала Корнилова. Иди, работай, мы с тобой, - сказал седой старик, отец Текинцев – Ораз Сердар.

Я, счастливый, удостоенный их вниманием, зараженный их верой, с возвышенным чувством поехал в штабную столовую, которая кипела, жужжала, как пчелиное гнездо. За одним столом я видел девять генералов, один из которых, ген. Драгомиров, позвав меня, спрашивал, как попасть в Быхов. Потом пошли рукопожатия с офицерами, отнимающие время обеда.

Опять полковник спас меня, уведя в свой кабинет.

Быстро покушав и летя на вокзал за газетами, в ставку за письмами и в свою комнату за пакетами, я прибежал к машине, в которой уже сидела Ксения Васильевна, одетая в каракулевое пальто с большой муфтой, м-м Лукомская, адъютант ген. Деникина капитан Малинин и два офицера ген.штаба.

Все тронулись в путь. За неимением места я ехал на подножке автомобиля. Дул резкий ледяной ветер, он резал мое лицо. Руки окоченели, но ничего, через 55 минут мы уже были перед воротами Быхова.

Через два часа мы пустились в обратный путь.

По прибытии в Могилев, в 9 час. вечера я отправился на квартиру к фон Кюгельгену, командиру Текинского полка. Он жил в очень уютной квартире в обществе жены.

Принял он меня очень сухо. Глядя на меня в упор своими холодными глазами, задает вопрос:

- Ну, что твой генерал? – и долго ли я буду ворочать судьбой полка.

- Верховный чувству...

- Не называй его Верховным. Он уже не Верховный, - обрывает меня он. Затем, не давая мне ответить на вопрос, задает еще другой вопрос – успел ли я побывать в полку и знаю ли я, что по приказанию Керенского полк будет переброшен в Ахал.

- Г-н полковник, судьба полка не в моих руках, а в руках Текинского полка.

- Ну, довольно философии. А вот скажи мне лучше, знает ли твой генерал о телеграмме Керенского?

- Да, он знает и просит вас прибыть к нему послезавтра, захватив с собой телеграмму, - отвечаю я. Жена, сидевшая на диване и занятая вязаньем, бросает взгляд на мужа; у нее в лице появляется вопросительный взгляд.

- Хорошо! Я сам собирался ехать туда, а вот скажи лучше мне, как туда попасть. Не может ли мне облегчить комендант Ставки получить для поездки туда и сюда машину? – и, глядя на жену, бросает, не дожидаясь моего ответа: - не хочешь ли прокатиться?

- Нет, лучше ты поезжай один, чего доброго генерал арестует тебя и меня за неприятную новость.

- Г-н полковник, в мое распоряжение генерал предоставил машину, буду рад помочь вам, - отвечаю я.

- А, вот как! Смотри, держись на этой высоте, никто из нас не может дойти до нее, - говорит он и, беря меня за плечи, жмет мою руку. Сказав: «с Богом!», он отпускает меня.

Я направляюсь к двери под взглядом полковника и его жены.

- Значит, ты заедешь за мной в 10 утра, - бросает он мне в спину. Ответив утвердительно, сверкнув серебряными шпорами, пулей вылетаю на улицу.

Когда я вернулся к себе, Фока сообщил мне, чтобы я немедленно прибыл в ставку. Лечу. Там в 1-й Ген.-квартирмейстерской части советуют мне немедленно ехать в Быхов и вручить пакет Верховному.

****

В 12 час. ночи с наполненными письмами и газетами харжумом я прибываю в Быхов; как дед мороз, с харжумом на плече поднимаюсь по скудно освещенной леснице на второй этаж. Я был уверен, что все спят, но нет – одного крика: «Хан!..» было достаточно, чтобы меня окружили плотным кольцом люди, кричащие: «Хан, дорогой, что для меня?»... «Дорогой Хан, какие новости? И зачем в такой неурочный час?» и т.д.

На крик, шум людей выходит Верховный.

Весь галдеж как ножом отрезается, и все жмутся к стенке.

Верховный, глядя на меня с удивлением, произносит только два слова:

- Здравствуйте, Хан. Идемте.

Входим в его комнату. Кладу переметную сумку на диван. Он задает мне вопрос. Голос озабочен:

- Почему в такой поздний час? Все ли благополучно?

- Все обстоит благополучно, ваше превосходительство, Иншалла, все будет хорошо.

Глядя очень недоверчиво в мои глаза, задает мне вопрос:

- Видел ли Духонина? Побывал в полку?

Ответив подробно о том, что знал в ставке и о мнении полка, я стараюсь успокоить его, но он, все еще недоверчиво глядя на меня, спрашивает:

- Как вы, дорогой Хан, думаете и уверены ли вы, как вы говорите о полке, останутся ли они с нами до конца? Не подкупят ли их агитаторы Керенского через обозников, или через Георгиевцев? Я хочу написать письмо в Петроград, прося денежную помощь как для нас, так и для Текинцев с их семьями, но я ждал вас, чтобы узнать ваше мнение. Но, дорогой Хан, спасибо вам, что успокоили нас. Мы вам верим, Хан. А теперь, пожалуйста, попросите ко мне ген. Лукомского и Деникина.

Когда я отворил дверь Верховного, то нос к носу столкнулся с Лукомским, его живот вошел раньше, чем хозяин.

На противоположной стороне от комнаты Верховного спиной к стене стоял ген. Деникин в обществе ген. Романовского и Маркова; недалеко от них стояли в группе ген. Кисляков, Ванновский, Эрдели, Эльснер и другие.

Заметив мое движение к нему, ген. Деникин, не говоря мне ни слова, вошел в комнату Верховного. Я, окруженный тесным кольцом, стал отвечать на вопросы томящихся и усталых людей, переживающих весьма тягостные дни и минуты, ожидающих в каждый момент неприятную новость. Они отпускали весьма нецензурные слова по адресу Керенского, называя его трусом, негодяем, предателем Родины и т.д.

- Этот предатель и трус убежит, предав в руки большевиков Россию и нас, - кричал Иван Александрович Родионов.

- Надо послать телеграмму этому мерзавцу, чтобы он не якшался с большевиками, ставленниками немцев, и освободил, пока не поздно, патриота генерала Корнилова, - кричал прапорщик Никитин.

- А Хан будет с нами до конца, не правда ли, дорогой Хан, - спрашивал меня А.Ф. Аладин, пытливо глядя на меня и желая знать о моем визите в такой поздний час.

- Эй, вы, давайте-ка попрыгаем, - кричал, заглушая всех своим тенором, ген. Марков, вызывая по фамилиям тех, кто, принимая участие в его чехарде, этим самым вносил свежую струю в жизнь мрачно настроенных людей. Потом, оборачиваясь к Романовскому, он сказал: - Ну, Ваня, пойдем, поддержи желание товарищей. Не хотите ли и вы с нами, ваше превосходительство, - обратился он к дряхлому ген. Эльснеру.

Тот, не расслышав хорошенько, переспросил: «Что?»

- Да попрыгать, ваше превосходительство!

Но генерал Эльснер костлявой рукой с папиросой в длинном мундштуке отмахивался от такого марковского предложения. Люди хохотали.

Вышел ген. Лукомский и, увидев меня в толпе узников, крикнул:

- Хан, пожалуйте сюда! – и со мной вместе вошел в комнату Верховного.

- Вот Хан, спросите сами, Антон Иванович, - сказал Верховный, когда я вошел в комнату.

- Хан, вы передали Кюгельгену приказание Лавра Георгиевича, и каково настроение ваших людей? – задал мне вопрос Деникин.

- Ваше высокопревосходительство, полк. Кюгельген прибудет сюда послезавтра, а в относительно моих людей я уже доложил Верховному все, что знал.

- Нет, Хан, лучше вы повторите все, что мне сказали, - сказал мне Верховный, удивляя меня. Я тогда подозревал, что Деникину нужны были сведения для его мемуаров и что он хотел слышать и знать все подробно от меня. Я сказал о решении джигитов 4-го эскадрона и о том, что думает полковник Ораз Сердар.

- А каково еще их желание? – перебил меня ген. Лукомский.

- Послезавтра сюда прибудет полковник Ораз Сердар, и вы, ваше превосходительство, изволите спросить его обо всем, доложенным мною сейчас. Я уверен, что он поддержит и подтвердит все, что я сообщил в моем докладе, - закончил я, чувствуя себя очень усталым и нервным, а самое главное – думая, что они, говоря со мной и уверяя, что мне верят, в то же время что-то подозревают.

- Ну, дорогой Хан, спасибо вам. Дай Бог, чтобы вышло так, как вы сказали нам. Мы вам верим и мыслящая Россия не забудет вас Текинцев, - проговорил Лукомский.

- А вы, Хан, передали Кюгельгену, чтобы он захватил с собой документы Керенского? – сказал Деникин.

- Ваше превосходительство, ген. Дитрикс пишет, что ген. Духонин берет на себя заботу о Текинцах, - сказал Лукомский, преподнося полученное от Дитрикса письмо Верховному.

- Да, да, Духонин мне обещает, - сказал Верховный.

- Разрешите, - сказал Деникин и вышел из комнаты. Я вышел за ним. Он услышал за собой мои шаги и остановился, спросив:

- Вы ко мне, Хан?..

- Так точно, ваше высокопревосходительство, - и передал ему бутылку водки, посланную ему его адъютантом Малининым. Поблагодарив меня, он присоединился к ожидавшим его генералам Романовскому и Маркову, с которыми вместе отправился в свою комнату.

Было 2 часа ночи, когда я постучал к Верховному, прося его о разрешении отбыть в Могилев.

Услышав знакомое слово: «Войдите», я вошел к нему. Он сидел за столом профилем ко мне и что-то писал.

- Ваше превосходительство, разрешите мне уехать в Могилев. Завтра в 9 часов утра я должен выехать сюда с иностранными корреспондентами, - сказал я.

- Хорошо, Хан, дайте мне закончить это письмо, - сказал он, не глядя на меня и не отрываясь от своей работы.

Я вышел в коридор, который постепенно оживал. Люди искали меня для передачи различных устных и письменных поручений к своим родственникам и знакомым. В это время дверь из комнаты Верховного открылась и на пороге показалась его фигура. Галдеж, царивший в коридоре, прекратился, как срезанный ножом, и наступила полная тишина. Верховный, подойдя ко мне, произнес:

- Господа, не задерживайте Хана, он должен уехать в Могилев и через каких-нибудь 5-6 часов снова быть здесь. Хан, когда кончите с ними, пожалуйста, зайдите ко мне, - и, сказав это, он вернулся в свою комнату.

Покончив с поручителями, я зашел проститься к Верховному. Он мне вручил письмо на имя Духонина и затем сказал:

- А вот это письмо от моей семьи. Она очень довольна, что вы со мной и посылает вам поклон. Вот рука Юрика, - улыбнулся он, показывая мне в конце письма на какие-то китайские знаки, намалеванные рукой сына, из которых я только понял первые слова: «Дорогой папа, мы слава Богу...»

Верховный, свернув письмо, положил в его бумажник. На мой вопрос, как они устроились и не дойдут ли до них щупальцы товарищей, он ответил, что Голицын пишет ему, что устроил их в безопасном месте.

- Я очень рад, Хан, что он доехал до Москвы благополучно и находится среди своих людей.

Сказав это, он почему-то опять вынул письмо и, развернув его, впился в строки, написанные любимой рукой его друга жизни.

Быть может, глядя на письмо, вспоминал он теперь о разных мимолетных минутах, проведенных вместе, уташая друг друга в черные дни в ставке, а также он думал, наверное, о том, сбудется ли его мечта еще раз встретиться с ними. Верховный очень глубоко погрузился в думы. Мне показалось, что он отдыхает, успокаивается, уходя далеко от неприятной, сложной обстановки, в которой он сейчас находился, сознавая свою ответственность за всех узников. Он совсем забыл о моем присутствии, и, глядя на его профиль со впившимися в письмо глазами, я не хотел выводить его из этого положения. Вдруг, как бы проснувшись от глубоко сна, он говорит:

- А... Хан, дорогой, извините, что я вас беднягу задержал.

- Ваше превосходительство, разрешите передать вашей семье благодарность за память обо мне, а также прошу вас передать Таисии Владимировне и Наталии Лавровне, что я с вами будут до последней минуты жизни. Свое обещание, данное им, я не забыл и не забуду.

Верховный улыбнулся.

- Хорошо, дорогой Хан, я исполню вашу просьбу. Иншала, все будет хорошо, не правда ли, Хан? Мы вам верны и признательны за вашу преданность общему делу. С Богом, Хан!

Я вышел – было 4 часа утра. В 5.30 я уже был у себя в комнате, принял ванну и, выпив чашку чая, ровно в 8 утра собираюсь выходить, но, глядя на Фоку, вижу, что он что-то хочет сказать.

- Фока, пальни! Что у тебя, барышни, а?..

Фока смеется и краснеет, говоря:

- Ваше благородие, и это было, но главное не то.

- Говори, Фока.

- Ваше благородие, в 10 часов ночи полковник Новосильцев и штабс-капитан Йоль принесли ящик гранат, четыре револьвера Маузер в деревянных кобурах, 8 наганов и два маузера карманного образца с патронами и велели, чтобы выставили их в Быхов, - закончил мой денщик.

По мере того, как он докладывал, мои глаза стали шириться, как океан, от ужаса.

- А где же этот смертельный багаж?

- Положил под вашу кровать.

- Почему ты, дурак, не предупредил меня, когда я вошел сюда? Сейчас же убери их отсюда. К чорту. Лучше положи их под кровать Кантбекову, пусть он первый взлетит на воздух, а не я с тобой, - сказал я, думая, что Новосильцев и Йоль принесли их по совету Кантбекова – моего соседа, который в это время беспечно спал, не подозревая, что я очень сердит на него и хочу за его медвежью услугу взорвать его первым.

- Ваше благородие, я привел их в порядок, и они не опасны, вы их свободно можете везти до Быхова, - говорил опытный артиллерист Фока.

Гранаты были английской фабрикации, похожие на ананасы, и очень хорошо упакованы, их было 40 штук. Один майзер с деревянной кобурой и 200 патронов к нему я оставил для себя.

Вручив письмо Верховного, адресованное на имя ген. Духонина, его адъютанту Павскому, я на первой машине (их было четыре) отправился в штабную столовую, у входа в которую стояли уже наготове иностранные корреспонденты и один русский офицер, фамилии которого я не помню. Полк. Квашнин-Самарин со своим адъютантом прапорщиком Лузиным, говорившим по-французски, и подполк. Тимановский, командир Георгиевского батальона, со своим адъютантом шт.кап. Кудининым и я ехали впереди, чтобы остальные ориентировались по нашей машине.

****

В 10.30 утра когда мы подъехали к Быхову, то еще издали нашим глазам представились славные Текинцы в конном строю. Они, как хорошо и правильно, опытными руками нанизанные на нитку жемчуга, стояли в идеальном порядке в конном строю. Высокие стройные джигиты в своих малиновых халатах, вооруженные стальным пиками и винтовками за спиной, с ятаганами в дорогих оправах на боку, сидели на своих знаменитых тонконогих англо-арабах, которые по быстроте равны дикой козе, легкости воздуха и гибкости - стали ятагана и которые, чуя важность момента, храпя и нервно, как струнами, перебирая тонкими ногами по мерзлой земле, то и дело направляли свои ножнице-образные уши в сторону гостей, ожидая сигнала трубача.

Казалось, и небо очень сочувственно отнеслось к моменту, усилив свою синеву, чтобы на этом фоне еще красивее, ярче и величественнее выделялись фигуры сынов далекой Азии, которые только несколько месяцев тому назад высоко, крепко держали штандарт Великой Империи и без страха, гордо шли в кровавый бой за свою родину Россию. Теперь, в черные дни смуты, оставаясь верными присяге Ак Падишаху и традиции своих предков, говорящей о том, чтобы не предавать того, кто ищет у тебя защиты и не менять честь туркмена на золото предательства, они продолжают служить, охраняя от черни беззащитных, чистых патриотов и верных сынов родины во главе с их Великим Бояром, брошенных в тюрьму нечестным трусом и предателем Керенским.

Машины остановились на шоссе, и мы все пешком направились по мерзлой, покрытой инеем земле к месту стоянки полка.

Полковник Эргарт, командовавший двумя эскадронами, сделав салют, подъехал к нам, спешился и присоединился к нашей группе. Корреспонденты немедленно, вынув свои блокноты, облепили Эргарта, задавая вопрос за вопросом.

Особенно в этом отличился назойливый, как муха, нервный и расторопный маленький и щупленький француз.

В противоположность ему хладнокровный, умеренный в своих движениях, высоко ценящий свое достоинство, очень эксцентричный, но выдержанный и расчетливый, знающий, чего он хочет, англичанин держится пока в стороне, но его холодные глаза не отрываясь вцепились в Текинцев.

Очень пылкий в своих разговорах, но вялый в движениях, раб иллюзий, одаренный величайшей долей самолюбия и принимающий близко к пылающему сердцу все, что видит и слышит, итальянец, часто хватая Эргарта за локоть, что-то писал.

Весьма сдержанный, с почти закрытыми узкими глазами, как бы не замечая своих коллег, но в то же время видящий и слышащий больше всех и как раз то, что ему нужно, - не волнуясь, не шевеля ни одним мускулом своего лица и почти не обращаясь с вопросами к своему переводчику, сосредоточенно и деловито строчил на своем языке японец.

Задавая вопросы шутливого тона, веселого характера, душа на распашку, ежеминутно глядя на всех и часто мешая сербский и русский языки, торопливо писал серб.

- Сколько таких полков в Русской армии? – задавал вопрос японец.

- Почему их называют Ахал Текинцами и что за слово Ахал? – спрашивал серб, ставя в тупик переводчика, который неясно, в туманной форме и по возможности кратко объяснял, что Ахал – это такой народ в Азии, и тому подобную чушь.

Я молчал: ведь чем больше чуши, тем интереснее, и тем популярнее становятся корреспонденты, а бумага все терпит.

Взяв за рукав Эргарта и отведя его в сторону, англичанин спросил его о количестве людей в полку, как и чем вооружены всадники и имеет ли полк легкие скорострельные пушки, когда полк находится в спешенном строю.

После этих разговоров наступил, наконец, долгожданный момент. Трубач подвел коня полк. Эргарту, и он, заняв свое место, начал отдавать команду.

Первый эскадрон, сидевший на гнедых жеребцах, второй – на карих и часть третьего на серых начали плавно и красиво двигаться согласно сигналов трубача.

Очень стройно и легко в движениях проходили эскадроны перед зрителями. Когда кончилось ученье, эскадроны показали сцену атаки. Эшелонированные эскадроны, держа пики на перевес, со сверкающими ятаганами, крича: «Алла!», летели на своих гибких аргамаках прямо на зрителей, вызвав среди них панику.

После окончания этого номера Атчапара – скачки – началась джигитовка. Вмиг джигиты первого эскадрона и части второго расстались со своими халатами, оставшись в одних гимнастерках цвета хаки. Вот выделился Текинец – он летит на своем скакуне, держа голову на седле, а ноги в воздухе. За ним другой так слился с лошадью, что его нельзя было заметить, и зрители спрашивали недоуменно, почему лошадь без всадника, а когда лошадь проходила мимо зрителей, то текинец, снявшись из-под брюха лошади, внезапно оказался в седле, что страшно озадачило всех. Вот летит третий, сверкая своим ятаганом; ятаган, подброшенный в воздух, светит, как полумесяц. Он его ловит сперва правой рукой и режет воздух рубкой, потом снова подбрасывает, ловит левой рукой и снова рубит влево. Четвертый летит и затем, держась за луку седла, на ходу соскакивает с коня, касается носками ног земли и снова, взлетая, садится в седло, для того, чтобы в следующий миг показать тот же прием с левой стороны. А вот летит джигит – он «ранен» и падает с лошади, распластавшись на земле; лощадь останавливается, как вкопанная, и сторожит своего всадника. За ним летит другой и, не слезая со своего жеребца, на скаку подхватывает «раненого», кладет его поперек своего седла и летит дальше. За ним, не отставая, несется лошадь «раненого»...

Наконец, все это, сопровождаемое охами и ахами зрителей, кончилось при бесконечных аплодисментах, которых не слышали ни джигиты, ни я, стоявший в группе алодирующих, так как их руки были в перчатках. Зато голоса: «вери гуд», «банзай», «мусье бьен», «карош», «трэ бьен» - ясно долетали до джигитов, показывая, что они произвели на иностранцев огромное впечатление. Корреспонденты были в восторге, глядя на людей и лошадей Российской конницы.

Особенно их интересовали знаки отличия джигитов. Один из них имел два георгиевских креста, а другой медаль и крест, полученные лично из рук Государя за дело под Черным Потоком в 1915 году.

Все поле кричало «ура», и местные жители Быхова, никогда не видевшие джигитовки, сопровождали всадников до села, места стоянки полка.

Храп усталых лошадей, громкие разговоры вспотевших джигитов и восторженные крики посторонних зрителей наполняли поле.

****

Когда мы гурьбой дошли до своих машин, то одного корреспондента не оказалось – это отсутствовал юркий француз. Оказалось, что при содействии полк. Тимановского он успел юркнуть в тюрьму. Он в одно мгновение успел повидаться с «мосье женераль Корнилофф» и возвращался оттуда, выполнив свою миссию, повидавшись с Верховным. Он начал делиться своими впечатлениями с остальными, тоже желавшими побывать у Верховного, но вынужденных отказаться от этого ввиду того, что Квашнин не согласился на это, прося их не осложнять положение узников.

Тогда они, ходя вокруг тюрьмы, зашли в польский костел. В это время узники, столпившись за решеткой, с завистью смотрели на свободных людей. После выхода из костела они сели в машины и уехали в Могилев, ибо было время обеда. Квашнин-Самарин, полк. Тимановский и я поднялись наверх. Они пошли навестить Деникина, а я – к Верховному, которого застал в обществе Аладьина.

При виде меня Верховный, с желтым лицом и горящими глазами, слегка взволнованный, обратился ко мне с вопросом:

- Ну, как, Хан? Понравился им прием Текинцев?

Рассказав, все что видел и знал, я задал ему вопрос – был ли у него корресподент францу?

- Да, он хотел поделиться своим интервью со мной со своими коллегами, так ли я понял, - обратился он к Аладьину.

- Да, Лавр Георгиевич, - подтвердил тот.

- Ну, что у вас есть, Хан, вручили ли вы мое письмо Духонину?

Ответив ему утвердительно, я хотел сообщить о том, что говорят англичане, но стук в дверь помешал мне.

Дверь приоткрылась раньше, чем Верховный сказал: «Да», и на пороге показалась полная фигура Деникина, произнесшего:

- Я думал, вас нет. Можно?

Деникин вошел в комнату в сопровождении какого-то офицера Ген.Штаба. Я вышел.

После того, как Деникин закончил свое посещение, я снова вошел к Верховному, чтобы попросить его разрешения на выезд в Могилев. Когда я вошел, то Верховный стоял у окна спиной ко мне, глядя на тюремный двор. Одна рука в кармане брюк, а другой он теребил подбородок. Медленно повернулся ко мне, смотря безразличным взором, углубленный в свои думы. Я стал около двери, не смея мешать ему.

Глубокий вздох, и потом, не отделяясь от окна, обращается ко мне:

- Хан, посмотрите, сколько птиц налетело! Посмотрите сколько их на земле и на деревьях. Смотрите, Родионов пытается их ловить, но неудачно.

- Ваше превосходительство, они собирают крошки от обеденного стола, их выбрасывают в это место, и они поэтому инстинктивно ловят их во время обеда и прилетают сюда, - ответил я.

- А! Да! – протянул он и подошел к столу.

- Ваше превосходительство, иностранцы уже отбыли. Они уехали с неизгладимым впечатлением и восторгом от Текинцев, которы доказали, что они в самом деле Текинцы, - сказал я, вызывая его на разоговор.

- Хан, они очень наивны, или хотят мне показать это для отвода внимания. Знаете, Хан, какой вопрос мне задал француз? – «Мосье женераль, а какая ваша идея в случае смены Керенского?» - А кто, по вашему, его сменит? – спросил я. – «Но – тот же народ, сменивший Царя...» - Моя идея служить народу. – «А если большевики?» - Большевики не народ. Это кучка интернационалистов, желающих захватить власть, обмануть русский народ, обратить его в рабство. Я пойду против этой кучки.

Кто-то постучал в дверь, и наш разговор был прерван. Вошел Аладьин с какой-то бумагой в руке.

- А, готово, - сказал Верховный и, взяв бумагу из рук Аладьина, долго просматривал ее, спрашивая что-то у Аладьина, смотревшего в бумагу через плечо Верховного, потом положил его в заранее приговтовленный конверт, затем, сняв свое кольцо и приложив на капающий сургуч, поднес его к глазам, чтобы убедиться в ясности печати. После этого он вручил письмо мне, говоря:

- Хан, пожалуйста вручите это письмо ген. Бартеру, главе английской миссии. А.Ф., мне кажется, иностранцы чуют неблагонадежное положение Керенского, - сказал он, обращаясь к Аладьину.

- Он слетит, иного выхода для него нет, Лавр Георгиевич.

- Боже мой, до чего он довел Россию! – и тут же, глядя на меня, добавил: - Хан, пожалуйста, передайте Кюгельгену, чтобы он вместе с Ораз Сердаром явились сюда. Ну, с Богом, Хан, - сказал он и пожал мне руку.

- Дай Боже, чтобы свержение Керенского произошло после нашего ухода отсюда, Лавр Георгиевич, - долетели до меня слова Аладьина, когда они оба вышли и направились в столовую. Верховный очень редко появлялся в общей столовой, получая в своей комнате обед, сервированный Реджебом Тальгиевым, своим вестовым и денщиком, состоявшим в этой должности со дня заключения Великого Бояра.

Полк. Эдвардс принимает меня очень любезно. Принимая от меня письмо Верховного, тщательно, через увеличительное стекло рассматривает печать, сравнивая ее с прежней печатью.

Разговор велся по английски.

- Садитесь, пожалуйста, Хан!

Я сажусь.

- Генерала здесь нет, он с Деникиным. Как генерал Корнилов?

- Все очень хорошо, спасибо.

- Вы хотите ответ сейчас же или зайдете потом? – говорит Эдвардс.

Я отвечаю незнанием важности письма Верховного.

- Все-таки я не понял и не понимаю, почему ген. Корнилов арестован. Какая цель Керенского держать генералов в арестном доме? – раздается голос из угла комнаты сидевшего за столом английского офицера.

- Это длинная история, - бросает Эдвардс. – Какая идея генерала Корнилова?

Я говорю, что ген. Корнилов против большевиков, если они возьмут власть в свои руки.

- Почему?

- Потому что они интернационалисты и опасны не только для России, но и для всего мира, - говорю я.

- Они не представляют опасности для нас. Мы давно в нашей лаборатории изучаем бацаиллы Ленина, - говорит тот же голос. Эдвардс улыбается, пишет что-то.

- Будет ли оказана поддержка генералу Корнилову в случае его выступления против большевиков? – спрашиваю я.

- Очень трудно, почти невозможно. Наша рабочая партия против этого, - отвечает полк. Эдвардс.

«Предатели и торгаши! Обманутая, униженная и оскорбленная моя великая Родина Русь!» - думаю я и прошу разрешения удалиться.

Мне очень хотелось бы встретиться теперь с этим высокопарным, надменны и гордым британцем и спросить его о Ленинских бациллах, которые они, цивилизованные и культурные англичане, в 1918 году хотели изучить при помощи микроскопа.

В 1962 году эти бациллы почти слопали того страшного, рычавшего на весь мир английского льва, не оставив ему для самозащиты ни когтей, ни зубов и угрожают его короне, которая чуть-чуть держится, чтобы не слететь в бездонную пропасть!

Придет время, когда все нердруги, оскорблявшие и унижавшие нашу родину Русь, придут, прося прощения, и этот день недалек, и имя его Возмездие.

За добро добром, а за зло дважды будем платить.

Хан Хаджиев
6-го апреля 1962 г.
Мексика.