Хан ХАДЖИЕВ. Атчапар

Об авторе и издании: Хан Хаджиев (1895-1966) - Автор романа "Великий Бояр" (Белград, 1929), повести "Атчапар" (Сан-Франциско, 1962) и многочисленных очерков и статей в белоэмигрантской прессе. В Первую мировую и Гражданскую войны служил офицером Текинского конного полка, а затем адьютантом Верховного главнокомандующего генерала Л.Г.Корнилова.

Повесть "Атчапар" является одним из самых ранних произведений, изданных туркменским писателем за рубежом, а также редким образцом белоэмигрантской литературы, принадлежащим перу неевропейца. В своем произведении автор передает интересные сведения о белой армии в самый канун октябрьской революции 1917 г., перемежая прозу штабной жизни с захватывающим описанием удали офицеров и рядовых каваллеристов-туркмен, которые в трагический период истории встали на защиту Царя и Империи. После многолетних поисков "Эдеби-Мирас" поздравляет своих читателей с уникальным открытием и рад представить повесть "Атчапар" впервые для широкой аудитории в Туркменистане и за рубежом.

В четыре часа утра в цель двери просачивается свет свечи – это условный знак Реджеба, вестового Верховного, пришедшего разбудить меня.

Я очень осторожно поднимаюсь с дивана, чтобы не разбудить Верховного, однако, несчастный скрип ржавых пружин предательски выдает мое движение.

- А... Хан, вы уже уезжаете? – спрашивает меня, проснувшись, Верховный. Мне очень неловко и неприятно, что я разбудил его, спавшего так мало после долгой ночной работы.

- На столе два письма, - говорит он, - пожалуйста захватите их с собой.

Мои веки, тяжелые от сна, почти закрыты. Быстро схатив шинель, которая служит мне также одеялом, я осторожно, на цыпочках, подхожу к столу, на краю которого, одно на другом лежат два письма. Должен сказать, что всегда, когда возвращался из Могилева в Быхов, пр приказанию Верховного я спал в его комнате на диване. Спал не раздеваясь, чтобы быть готовым ко всяким случайностям и не терять времени на одевание, дабы не опоздать с поручениями узников в Могилев.

При моем возвращении иной раз диван был занят. На нем сидели генералы Деникин, Лукомский, Романовский и другие, приходившие только по приглашению Верховного. В таких случаях генерал Деникин что-то читал, остальные же слушали.

Я стучал в дверь, прося разрешения войти. При звуке моего голоса чтение прерывалось и некоторые из сидящих вставали, идя ко мне навстречу, а некоторые оставались на местах. Входил я обыкновенно после того, как из комнаты слышался голос Маркова – «Да!».

Раньше всех ко мне подходил ген. Лукомский, который брал из моих рук пакеты с письмами и газетами, развязывал его и раздавал содержимое присутствующим, оставшееся передавал мне обратно для передачи прапорщику Никитину, который и раздавал все по назначению.

Ген. Деникин в таких случаях прерывал свой доклад и уходил к себе, чтобы наедине прочесть письмо своей невесты Ксении Васильевны.

Интересно добавить, что еще при проходе мною коридором за мной бежал ген. Эрдели, крича: «Дорогой Хан, нет ли мне письма?», - на что я всегда отвечал: «Ваше превосходительство, разрешите мне вручить все содержимое моего багажа Верховному, а оттуда вы изволите получить то, что есть на ваше имя».

После передачи пакета я, зараженный общей радостью, отправлялся в «кош» (комнату) Баба Хана, чтобы поделиться своими дневными впечатлениями, а когда коридор погружался в тишину и галдеж узников прекращался, я уходил в комнату Верховного, где наконец старый диван-кровать принимал меня в свои дряхлые объятия. Это был мой повседневный режим...

Итак, взяв письма, я вышел в коридор, где у двери Верховного стоял вестовой Реджеб с зажженной свечей, а за ним часовой-туркмен.

Увидев меня Реджеб заулыбался и, показав свои белые зубы, сказал:

- Хан Ага, не сердитесь на меня, что я разбудил вас немного раньше, а не по обыкновению в пять часов утра - часы мои остановились.

- Ладно! Спасибо, Реджеб!.. – говорю я, пригоняя свои шпоры, чтобы выйти на улицу.

В это время внезапно отворяется дверь и на пороге показывается в нижнем белье Верховный...

- Хан, дорогой, пожалуйста, купите сегодня мне маленькое зеркало, маленькие ножницы и зубную щетку, вот вам деньги, - сказал он, давая их мне. – Почему Реджеб со свечей, да еще с приставленным часовым?

- Ваше превосходительство, свет свечи будит меня без стука в дверь, а часовой не хочет впустить его без вашего разрешения в комнату.

Верховный улыбнулся и приказал нам не шуметь, чтобы не разбудить ген. Эрдели и Лукомского, живших вместе в комнате напротив.

Окончательно одевшись и пройдя длинным и темным коридором с рядом часовых из текинцев и георгиевцев, я вышел на двор тюрьмы, где, ржа на весь двор, нервно перебирая передними ногами, ждал нас, на сей раз, мой Булан.

***

У меня были две лошади – одна серой масти, а другая золотистой; я их менял по очереди.

Поздоровавшись с моим вестовым, преданным мне джигитом, я сажусь на мокрое седло.

Стоял конец сентября, кругом была такая тьма, что ни зги не видно. Тронулись мы ровно в пять утра.

Булан, по своему обыкновению, кусая удила, нервно рвется вперед, с небя падает, что-то мокрое – не то снег, не то дождь: эта мокрота бьет в лицо так, что нельзя открыть глаза и рассмотреть дорогу, а холод даже дает себя чувствовать, и так сильно, что руки и ноги в стременах немеют. Чтобы согреться, мы пускаем лошадей в галоп.

Выходим на шоссе. Все вокруг утонуло в мокром тумане; деревья как призраки, покрытые инеем, стоят не шевелясь.

Чем дальше мы едем вперед, тем больше становимся мокрыми, холод пронизывает все тело противной сыростью, предрассветная муть отсвечивает желтизной, шоссе слегка покрыто ледяной пленкой, делающей быструю езду весьма опасной.

Мертвую тишину нарушает внезапно крик Бяшима. Оборачиваюсь и вижу, как что-то упало с лошади. Конь без хозяина летит куда-то в сторону. Сворачиваю в поле, кричу: - Бяшим!.. Эй, Бяшим! Что с тобой?

Ответа нет. Подъезжаю к месту, на котором темнеет какая-то фигура. Булан испуганно подымается на дыбы, поворачивается и полным карьером несется за лошадью Бяшима.

Мои окоченелые руки не в состоянии удержать бешено мчащегося коня, не помогают и шенкеля, чувствую, что я в полной власти животного.

Наконец, сквозь мокрую мглу я различаю какую-то темную фигуру. Булан успокаивается, храпит и ржет. Тогда я, согревшись немного скачкой, беру его в руки и даю ему себя чувствовать.

В это время слышу голос Бяшима и, встав на стремена, кричу:
- Бяшим, что с тобой, что случилось, где ты?..
- Здесь, Хан Ага, посмотри! Я убил шакала, он пересек нашу дорогу, а я за ним, срубил ему голову ятаганом, Ага, - говорит он, таща за собой убитого шакала.

- Охота тебе было гнаться за ним и наделать такое беспокойство и шум! – говорю я ему недовольным тоном.

- Ай, Хан Ага, больно холодно было, - говорит он, смеясь и укладывая на ветки дерева свой трофей.

Мы подъехали к месту, где лежала черная фигура, которая оказалась его буркой, сброшенной им в погоне за шакалом.

В восемь часов утра, замерзший, весь покрытый инеем и промокший, вхожу в свою комнату, где меня встречает улыбающийся и довольный, до фантазии преданным мне и Верховному мой вестовой Фока Штогрин.

- Здравствуй, что ты ржешь!?.. На, бери мой ятаган, - говорю я ему.

- Здравия желаю, ваше благородие, ничего ваше благородие, прибыли благополучно? – скалит он зубы.

- С кем ты спал, говори!

- С Богом, ваше благородие, - отвечает он, хохоча и закрывая рот рукой.

- Знаю твоего Бога, какого цвета юбку она носит? Она все еще служит Кант-Бекову? – задаю ему вопрос, раздеваясь.

Он еще больше хохочет...

- Чай, Фока!..

- Чайник кипит, ваше благородие.

- Это хорошо, спасибо за службу! На, тащи сапоги, - приказываю я.

Пыхтя, кряхтя и водя меня почти по всей комнате, он старается стащить с меня мокрые сапоги.

- Ваше благородие, вас ждут полковник Кант-Беков, Новосильцев, капитан Иоль и другие.

- Никого не впускай до 10 часов, и чаю не хочу, накрой меня хорошенько и не шуми.

- Две барыни приходили и спрашивали, когда, в котором часу можно вас видеть...

- Их тоже нельзя... К черту всех, слышишь, до 10 часов...

- И я быстро хочу отдать себя в объятия небытия, но горькие думушки, смешанные со слезками, как назойливые мухи, обступают меня, не давая уснуть.

Не успел я забыться, как слышу – з... з... з...

Беру телефонную трубку и слышу голос гвардии капитана Измайловского полка Павского – адьютанта Н.Н.Духонина...

- Хан Хаджиев?

- Да, он с вами говорит.

- Будьте добры, Хан, явиться к нам по срочному делу, вас хочет видеть ген. Духонин.

- Фока, давай выходные сапоги, китель и ятаган, я должен бежать.

- Ай, ваше благородие, что же это такое, вам и минутки не дают покоя...

- Не разглагольствуй, нет времени, давай, давай!

- А чай, барин! – кричит он мне, но я не отвечая ничего, вылетаю из комнаты.

В коридоре меня встречают ротмистр Апрелов и Шапрон-де-Ларэ. Они хотят поговорить со мной по весьма спешному делу, но я, пожав им руки и назначив время встречи, направляюсь во дворец, где статный и красивый молодой Павский встречает меня, говоря, чтобы я подождал немного: у генерала Духонина сейчас иностранная миссия.

Жду 30 минут.

Выходит французский генерал в сопровождении своего адьютанта.

Генерал останавливает Павского и что-то ему говорит, а затем уходит. Павский после этого докладывает обо мне. Вхожу в кабинет ген. Духонина.

- Здравствуйте, Хан, - говорит своим тенором красивый и румяный генерал с зачесаными вверх черными усами.

- Здравия желаю, ваше высокопревосходительство, - отчеканиваю я ему в ответ, стоя перед его столом.

- Как поживает Лавр Георгиевич и как остальные? – спрашивает он меня и добавляет: - небось, нервничают?

- Кроме Верховного, все, - отвечаю я и, вспомнив, что я стою перед настоящим Верховным, чувствую неловкость...

Протягиваю ему письмо Верховного.

Взяв его и тут же прочитав, ген. Духонин спрятал его в боковой карман кителя, потом, взглянув на меня, сказал:

- Да вы садитесь.

Я сажусь на кожаный стул и чувствую оставленную французом теплоту.

- Хан, я вызвал вас сюда, чтобы сообщить о желании иностранной миссии побывать в Быхове, чтобы повидаться с Лавром Георгиевичем. Я отговорил их от этой мысли, чтобы избежать последствий их визита. Хан, вы, конечно, понимаете, о каком последствии я говорю.

- Так точно, ваше высокопревосходительство, - Петроград, Керенский, - ответил я и просил разрешения доложить.

Получив его разрешение, я сказал:

- Желание ген. Бартера ехать в Быхов и вручить орден Св. Михаила, пожалованный Королем Великобритании Верховному тоже было отложено Бартером до подходящего момента.

Ген. Духонин спросил, когда я видел ген. Бартера, и, получив мой ответ, сказал:

- Так вот, туда по моему совету они не поедут, а просят разрешить послать туда корреспондентов, которые как представители печати своих стран, могут ехать, но только опять-таки без шума.

- Ваше превосходительство, никакого шума не будет, если мы, текинцы, пригласим их, чтобы они присутствовали на скачках Текинского конного полка. Они явятся туда в качестве простых зрителей, не говоря о своей главной цели – повидаться с узниками и узнать об условиях их жизни.

- Ну, что же, мне кажется, эта идея является подходящей как для них, так и для нас, - ответил генерал и добавил: - Вот это письмо вы передайте Лавру Георгиевичу, а сейчас явитесь к Квашнину-Самарину (коменданту ставки) и вместе обсудите, что и как, - сказал он, вставая со стула, чтобы выйти из кабинета.

(Продолжение здесь)