Бердыназар ХУДАЙНАЗАРОВ. До сумерек и после (начало)

Героическим сестрам, заменившим
мужчин в глубоком тылу, во время
Великой Отечественной войны посвящаю


1

- Что с тобой? - встревоженно спросила жена, стоило ему переступить порог. И услышав в ответ, что он Аманша Аллаяров,снят с работы, не придала значения его словам. Ну вот еще. Снят? За тридцать с лишним лет - кому удалось хотя бы шевелнуть ее мужа в председательском кресле? Он сидел в нем как влитой, как джигит в седле. Да уж если всю правду говорить, то она не раз поддерживала ему стремя...
А что если это действительно случилос? Выглядит он каким-то помятым: зеленые глаза потускнели, нет в них обычной кошачьей остроты. И рыжые усы печально поникли. Печальный Аманша? Можно представить его веселым, злым, наконец - мертвым, не приведи аллах, но только не печальным!
Не снимая сапог, Аманша прошел в комнату и повалился на диван. Уголки губ дергались, а это всегда было у него признаком крайнего раздражения (мало кто осмеливался в такое время смотреть ему в лицо).
Как ни странно, именно это наблюдение успокоило Нурджемал. В безоблачном небе молнии не сверкают и грома не бывает. Только в полдень ушел товарищ Силапов. Как всегда, обедал у них, рассказывал новости, похваливал чал, который Нурджемал своими руками наливала ему. Подшучивал над Гульсун, - дочка как раз приехала навестить родителей. Потом Aманша и он - вместе - ушли на собрание.
Все понятно! Какой-нибудь безответственный пустомеля - а их много развелось - задел его за живое, и теперь Аманша на ней хочет сорвать злость, хочет испытать, как Нурджемал поведет себя, случись что на самом деле
Большая и статная Нурджемал легко подошла к дивану, сдвинула ноги мужа и села рядом. Она наклонилась над ним и двумя пальцами разгладила усы.От прикосновения к колючей щеточке стало щекотно, Нурджемал тихо и нежно рассмеялась.
Аманша не пошевелился. Нурджемал не поверила самой себе, когда у мужа вдруг приоткрылись и из глаз, устроившихся под рыжеватыми с проседью бровьями, выкатились слезы. Нурджемал потерла большим пальцем указательный и средний. Влажные! Значит, его слова "снять с работы" - правда. Нурджемал приходилось видеть плачущих мужчин. Когда на твоем пути встречается много людей, и смех услышишь, и слезы увидишь. - Но Аманша, ее муж!... Она не понимала: мир меняется! Или приближается конец света? Каким должно быть сердце человека, рискнувшего сказать: "Предлагаю отстранить председателя от работы". У них в селе даже не надо называть имя. Раз председатель, так Аманша Аллаяров... Уж не с самого ли неба последовал Перман?
И как мог допустить это Силапов, который приехал проводить собрание?
Нурджемал отказывалась что-нибудь понять. Она с надеждой поглядывала на мужа - не объяснить ли он. Но Аманша лежал по-прежнему не шевелясь, глаза у него были закрыты. А загоревшее лицо стало серым, как кошма плохой выделки.
Нурджемал подняла тугие молочно-белые руки. О нет! Не к помощи она взывает! Она грозить - врагам мужа, ее врагам. Она обрушит такое же горе на их головы!

2

Аманша не мог бы сказать, сколько времени он пролежал. Ружейный выстрел привел его в себя. Он вздрогнул и сел на диване. Да, теперь только и осталось - стрелять в несколько... Стрелять. Но когда один за другим раздалось еще несколько выстрелов, успокоился: оказывается, по телевизору в соседней комнате какой-то фильм.
Жены не было, а он даже не заметил, как она ушла.
- Нурджемал! - позвал он.
- Мамы нет, - голос Гульсун.
- А куда ушла твоя мама?
- Я не знаю, ничего не сказала. Я кино смотрю.
Аманша спустил ноги на пол и, кряхтя, принялся стаскивать сапоги.
- "Кино смотрю"! - раздраженно проговорил он. - Ты, конечно, кино смотришь. Смотри, смотри...
Из соседней комнаты в ответ не раздалось ни звука.
- Должно быть, хорошую картину показывают, - продолжал он. - Да того хороша картина, что про отца родного можно забыть!
- Ты мне что-то говоришь, папа?
- Тебе? Я тебе говорю! - крикнул он. - Выключи, ради самого аллаха, эту проклятую штуку!
Телевизор поперхнулся на полуслове и умолк. В дверях появилась Гульсун.
- Что с тобой? Что случилось с тобой, папа?
- Что со мной, что со мной! Разве мать ничего тебе не говорила?
- Ничего. Но что случилось-то?
- Из председателей попросили.
Гульсун ахнула, но тут же постаралась утешить отца:
- Не унывай папа! Сколько ты отдал сил. Теперь пусть работает кто помоложе. Если в каком-нибудь кабинете стоит кресло, то так устроено: один встает, другой - садится...
Не те слова выбрала она для утешения. Аманша заговорил, словно его прорвало:
- А за тридцать лет, за тридцать с лишним лет нашелся другой? "Так уж устроено"! В тридцатых годах что-то желающих не оказалось садиться в то кресло! И во время войны - тоже... А после победы? Легко ли было восстанавливать хозяйство? Один Аманша согласился наполнять этот дырявый мешок. На своем горбу я притащил бы тогда в контору человека, согласного занять мое кресло. Но - не нашлось! Теперь люди набили животы и стали важными.
Не при нас придумали пословицу: сытый ишак норовит лягнуть хозяина!
Гульсун горько улыбнулась, хотела сдержаться, но не смогла.
- А давно ли люди стали ишаками?
- Давно, давно!.. И я первый среди них. Не будь я ишаком, сразу выставил бы таких склочников как Шихим! И не только из колхоза - из района! Да, делай добро...
При этих словах Гульсун напряглась и стала вдруг похожа на отца. Голос ее прозвучал резко.
- А ты делал Шихиму добро?
Аманша яростно глянул на дочь, словно хотел спалить ее взглядом, но не ответил, и она, постояв немного в дверях, ушла.
Шихим... Теперь остался только Шихим. А когда-то приходилось иметь дело с его отцом, Бепбе. До сих пор не выношу этого имени! Не выношу, но помню. Я помню тебя в старой гимнастерке, которая вылиняло от солнца, пота и бесконечных стирок. И такие же галифе. Особенно тщательно ты занимался своим ремнем. Ремень был старый, дырочки на нем почернели, от них расползлись трещинки. Ты берег свой ремень, смазывал его маслом, и он из желтого стал коричневым.
Гимнастерка, перепоясанная этим ремнем, галифе, сапоги...Пожалуй, в другом наряде я тебя и не встречал. Так ты ходил на редкие в годы войны праздники, так заходил в дома людям, которым почтальон принес горе в конверте. Та же одежда была на тебе и в тот день., когда мы вдвоем отправились на бюро райкома - за выговорами.
Я помню - ты выходил на рассвете, начистив сапоги, и отправлялся к женщинам своей бригады, чтобы вести их на работу. Твоя дорога пролегала мимо моего дома. А я во дворе ломал дрова или задавал корм коню, перед тем как ехать на поля. Иногда ты задерживался, и мы разговаривали о делах, о жизни. Сколько самокруток выкурили за этими разговорами - разве сосчитаешь?
Хоть не рвались возле нас снаряды и не было надобности в затемнении, но и нам приходилось нелегко. Правда?.. Нужно отдать тебе должное: в самые тяжелые, отчаянные дни я не замечал у тебя подавленности. Ты успел повидать войну и часто говорил: "А у нас на фронте..." Война тебя не ожесточила. Как терпеливо ты разговаривал с женщинами - они не всегда охотно шли на работу, за которую и получать потом почти не приходилось. Ты выслушивал их жалобы и упреки и умел поставить на своем, не обидев их. Не знаю, как это у тебя получалось.
А я, честно говоря, был вспыльчив, если не сразу выходило по-моему. Моя жесткая неуступчивость и твоя мягкая настойчивость не могли ужиться. Если бы не тот случай, произошло бы что-нибудь другое.
Мы сумели выделить продукты, чтобы в поле варить для колхозников горячий обед. Давали им немного печеного хлеба. Ох уж этот хлеб военных лет! Кто хоть раз отведал - никогда не забудет его вкуса. А постную, без мяса и почти без масла кашу теперь не всякая собака станет есть. Но тогда, тогда люди были готовы взять за грудки каждого, кто попробует лишить их этого варева...
Мне говорили: "Давай, Аманша", а я говорил: "Давай, Бепбе". Я был вынужден вынести один жесткий или жестокий, как хочешь, так и называй, перман. Если человек до полудня не успел сжать четыре сотки пшеницы - нет ему обеда. Если он не прошел с кетменем шесть соток хлопчатника - пусть стоит рядом и смотрит, как едят другие. А не нравится - может отвернуться, нет возражений.
Я знал, что такое не придется тебе по душе. Я ездил по полям. Председатель все должен видеть своими глазами. И как сеют хлопок и хлеб, и как выполняются его приказы... К полудню я приехал к тебе - ты досеивал пшеницу на самой кромке песков, в том месте, которое у нас называется "Двор Аллалы".
Была, по-моему, середина июня, но жара стояла июльская. Ноздри раздражал запах солодки, налившейся соком. Трудно было дышать...
Почему же все-таки я часто вспоминаю те дни? Не проходило ведь недели, чтобы чей-то дом не посетило горе. В ушах звенело от женских причитаний по далекому покойнику, которого даже нельзя честь честью похоронить в земле отцов. Так почему же в моих воспоминаниях нет горечи? Может быть, потому, что я делал дело, давал фронту хлеб и мясо и шерсть для варежек, давал хлопок, из которого не только ткут материю, но и делают порох...
Так надо было. Я даже думаю, что если бы все были такими-такими как ты, Бепбе, то мы бы не выстояли в той войне...О твердости, о несгибаемости мы слушали передачи по единственному на весь колхоз репродуктору, что висел на столбе у конторы. Ты так понимал это, я-иначе, но башлыком был я.
Изредко возвращались односельчане. Кто без руки, кто - с костылем. Мы засиживались возле правления, слушая рассказы фронтовиков. Уже и луна вшодила, а разговор все не мог иссякнуть. Ты - тоже фронтовик - был им ближе, чем я. Вы всегда находили общий язык.
Твое слово, твое одобрение было им дорого, как клочок газеты для самокрутки. Ты вытаскивал из кармана узорный кисет, начинал неторопливо развязывать длинный шнурок. Махорка тоже была драгоценностью, и крупинку ее старались сберечь. В складках кисете всегда имелись аккуратно нарезанные кусочки газеты - каждый на одну закрутку. В темноте вспыхивали огоньки, и горькая махорка казалась необыкновенно вкусной. Такими вкусными никогда не были табаки дорогих папирос, которые я курил после войны.
И ведь сегодня ни одна женщина в селе не радуется так новыми туфлями, как радовались жещины и девушки военных лет, когда удавалось раздобыть старую автомобильную покрышку! Из них делали чепеки. Одна покрышка - семь или восемь чепеков. Чепеки надел - и на работу, еще до восхода солнца. Тропа вела сквозь густые заросли солодки. А в полнолуние те же женщины и девушки шли на поле, где росла джугара, чтобы вскопать землю.
Трудно было, ох трудно. Но не было человека, который не верил бы в победу. Расходясь по домам, мы одолеем врага. "Тот, кто переживет эту войну, - говорил я, - будет жить в раю". Ты, Бепбе, в ответ грустно вздыхал. "Не вздыхай, не мольчи, скажи что-нибудь", - настаивал я. Мне всегда хотелось заставить тебя согласиться со мной. А ты отвечал: "Аманша! Не слишком ли быстро хочешь создать рай?" И еще развивал свою мысль: будут-де трудности и после победы, не сразу забудется горе, причиненное войной многим людям...
Я невольно ушел от того дня, о котором вспомнил. Нет, я вернусь к нему, потому что был прав.
На "двор Аллалы" я собирался приехать к обеду и приехал к обеду. Огонь под казаном уже прогорел, каша была готова, все подходили с мисками в руках. Огульнур-эдже - да, ты не знаешь, она в позапрошлом году умерла, пусть будет светлым место, где она лежит, - Огульнур-эдже заварила мне чай и вопросительно посмотрела на тебя, своего бригадира.
Ты молчал, и она была вынуждена спросить:
- Бепбе-ага, не пора ли делить кашу?
У нее уже и черпак был в руке. Ты сумрачно ответил:
- Почему же не пора? Солнце поднялось к полдню. Дели...
Я не мог делать вид, что это меня не касается. Я спросил:
- Все ли твои люди выполнили сегодня норму?
Ты бросил окурок, который уже обжигал губы.
- А какая разница башлык? Если они останутся голодными, то и до конца дня мало что сделают.
Огульнур-эдже продолжала стоять с черпаком в руке, не зная что делать, а ты снова сказал ей:
- Ты разве не слышала? Дели...
- Это уже был прямой вызов. И я не мог прикинуться, что у меня уши заложены хлопковым волокном.
- - Постой, - сказал я поварихе и попросил у тебя табель на выполненную с утра работу.
- Четыре женщины, которым в тот день обеда не полагалось, не постеснялись в открытую проклинать того, кто их обеда лишил. Ты это слышал, и я это слышал.
- Первый вполголоса начала Дурлигозель:
- - Пусть он и его толстуха Нурджемал подавятся нашей долей.
- Подошла, с дальнего участка одна молоденькая, узнала что и ей обеда не будет, - и заплакала. И Дурлигозель, не сдержавшись, крикнула уже прямо мне:
- - Пусть слезы этой молодой вдовы выжгут твои глаза...
- Хей, башлык, слышишь?
- Ты - бригадир - не остановил их. А оскорбляли-то ведь не меня. Оскорбляли председательскую должность. Тем самым ты принял их сторону. Плевать мне было на две ложки каши! Ты этим черпаком замахивался на меня.
- Я тихо спросил:
- - Ты что, Бепбе? Хочешь занять мое место?
- И услышал в ответ:
- - Эх, Аманша, Аманша...
- И таким тоном, каким говорят о безнадежно больном.


Продолжение рассказа здесь