Рахим ЭСЕНОВ. Операция в Каракумах

В военном сорок третьем я шестнадцатилетним пареньком дал подписку органам госбезопасности, что буду хранить втайне участие в событиях тех лет. Открыто заявляя об этом, не преступаю ли Закон? Но распад СССР, видимо, освобождает меня от того обязательства. Впрочем, моя тайна, пожалуй, ничто по сравнению с державными секретами, которые легкомысленно разнёс по свету бывший шеф чекистов Бакатин, заручившись благословением тогдашнего босса, такого же балабола.
В неурочный час глубокую тишину посёлка, приютившегося на кромке оазиса и Каракумов, нарушил гул машин и конский топот. С рассветом на пустыре за райвоенкоматом приземлились два зеленокрылых "У-2". На пятачке, у здания райкома партии, где возвышался памятник С.М. Кирову, в честь которого именовался районный центр, в парке раскинула свои походные палатки кавалерийская часть.
В одночасье сонное захолустье обрело духовой оркестр — необычную роскошь того времени, а местные девушки обзавелись галантными кавалерами, развлекавшими их по вечерам на танцульках. Старшие офицеры снимали квартиры, где и столовались, а чином пониже обходились палатками, разбитыми под сенью шелковиц, довольствуясь солдатской кухней.
Поначалу мало кто знал о назначении кавалеристов. Думали, прибыли на постой. Но зачем же целой части забираться в такую глушь, где электричество давали лишь по вечерам, до одиннадцати часов, не было ни канализации, ни водопровода, и местные жители пили солоноватую воду из двух колодцев, приходившихся на весь райцентр. Не разумнее ли было такую людскую массу да ещё с конским составом расквартировать в более и менее благоустроенных населённых пунктах, расположенных вдоль железной дороги. И всё же, что забыли в такой дыре вооружённые до зубов армейцы?
Рано или поздно всё тайное становится явным. На многое мне глаза раскрыл молодой бортмеханик Михаил, не дурак выпить, квартировавший в доме моего друга Саши Иванова, чей отец с первых дней войны ушёл на фронт.
По утрам одномоторный самолёт взмывал в небо и скрывался в сером мареве пустыни, затем его сменял второй "У-2". И всякий раз лётчик, возвращаясь из полёта, спешил в большую палатку — штаб части, где всегда прохаживался часовой.
Михаил, иногда летавший в пески вместе с пилотом, будучи навеселе, рассказывал нам, что аэропланы, облетая дальние колодцы и кочевья, разведывали места скопления вооружённых дезертиров, а затем по указанным ориентирам выступали эскадроны, которые и завершали операцию: тех, кто безоговорочно складывал оружие, задерживали, отправляли в Ашхабад, а оказывающих вооружённое сопротивление уничтожали.
Шла война. На фронте, защищая Родину, погибали лучшие сыны туркменского народа, а здесь, в глубоком тылу, спасая свои шкуры, скрывалось презренное ошметье, которое не иначе как предателями не назовёшь. И по их души эскадроны, сменяя один другой, уходили по ночам в пески, чтобы до рассвета добраться до сокрытых становищ и захватить беглецов врасплох.
Мне неведомы масштабы чекистско-войсковых операций по ликвидации массового дезертирства, переросших в Средней Азии в необъявленную войну, но я свидетель тому, что регулярная кавалерийская часть после многократных рейдов весной и летом 1943 года в междуречье Теджена и Мургаба снялась так же неожиданно, как и появилась. Со слов того же Михаила, мы знали, что подобные операции проводились и в Кызылкумах соседнего Узбекистана.
Кавалеристы, стоявшие в Кировском районе (ныне — Бабадайхан), по всей вероятности, изменили место дислокации, выдвинувшись поближе к местам предстоящих действий. Об этом приходилось лишь догадываться, пока я сам не стал непосредственным участником одной операции в Каракумах.
...Мутно-грязным стеклом застыло над головой каракумское небо. Автоматные выстрелы, сотрясая воздух, казалось, попадали в небесное зеркало и рассыпали окрест скрежещущий звон.
Три неоструганных гроба немедленно опускались в сухой зев такыра. Сквозь траурную медь оркестра прорывался женский всхлип. Солдаты, закинув за плечи оружие, взялись за лопаты. Комья земли застучали по крышкам гробов. Немолодая женщина с пергаментным лицом, заворожённо глядя на растущие на глазах холмики, запричитала:
— Ох, сынок, фашистская пуля тебя не взяла, — горячий ветер трепал выбившуюся из-под чёрной косынки прядь её волос, словно покрытых налётом серой могильной пыли, — а тут... Будьте прокляты!..
Похороны трёх пограничников собрали почти весь посёлок. Доставленные из Каракумов трупы одного офицера и двух сержантов вызвали у всех удручающее чувство: на фронте уцелели, а у себя, в глубоком тылу, пали от рук бандитов, то бишь вооружённых дезертиров. В гибели воинов винили дерзкого бывшего тракториста и его братьев, таких же гачакчи — дезертиров, как сам. Говорили всякое. Выступавшие на митинге представитель райкома партии и оперуполномоченный районного отделения НКГБ приводили леденящие душу факты.
Вскоре после похорон к нам домой пришёл участковый милиционер.
— А мать где?.. Ты давай собирайся со мной!
— Легла спать... Зачем, куда?..
Но мать не спала, слышала наш разговор — и в слёзы:
— За что его? Что ты, сынок, натворил такого?! О, Аллах, пронеси напасть стороною!..
Я лихорадочно перебирал в памяти, что мог сделать плохого. Вины за собой я никакой не чувствовал, но сердце всё же ёкнуло. Вспомнил, как шёл мимо колхозный бахчи и тайком от сторожа унёс две дыни... Неужели за это?
— Одевайся скорей! Копаешься, как старик! — улыбнулся по-свойски участковый. — А вы, мамаша, не волнуйтесь... У нас к сыну вашему дело есть. Начальство мне приказало. Но соседям, смотрите, и вообще ни одной душе ни гу-гу! Поняли?
Милиционер привёл меня в районное отделение НКГБ, открыл какую-то дверь, обитую чёрным дерматином, впустил туда, а сам остался в коридоре.
В просторном кабинете, освещённом тремя керосиновыми "молниями", собралось человек двенадцать-пятнадцать знакомых и тех, кого видел впервые. За столом с телефоном сидел туркмен со строгим аскетическим лицом — начальник райотделения НКГБ Мухаммед Тедженов, живший с нами по соседству: его дети приходили к нам во двор, играли с моими младшими братьями. Рядом с ним — оперуполномоченный Курбанов, прозванный за свою по-бабьи вихляющую походку Курбан-пьяный. Тут же начальник райотделения НКВД Василий Скреко, полнеющий, седоватый, с добродушным розоватым лицом, напротив — его заместитель капитан Клыч Аманмурадов, смуглолицый, в милицейской форме. С остальными я познакомился после: милиционер Торяев, фронтовик, силач, с огромными, как у кузнеца, руками, в которых ручной пулемёт Дегтярёва казался игрушкой; тщедушный и молчаливый Аташ Мухаммедов, колхозный парторг; усатый весельчак Нуры Джалай, вчерашний башлык колхоза, участник боёв с басмачеством.
Все взрослые мужчины. Среди них я был самый молодой.
Мухаммед Тедженов, держа в руке листок бумаги, поднялся с места, зачитал список собравшихся. Когда он назвал мою фамилию, я растерялся, не поднялся с места, даже не отозвался. Все заулыбались: ну какой спрос с парнишки?
— Вас одиннадцать коммунистов и один комсомолец, — Тедженов положил перед собой листок. — Всех вас рекомендовал райком партии. Вы мобилизованы в оперативную группу по поимке банды Мурди Меле...
Он вспомнил о прошедшем на днях митинге, когда весь район хоронил трёх славных пограничников, павших в схватке с этой бандой.
—Мурди не один, — продолжал Тедженов. — С ним его брат Нунна, тоже дезертир. Оба — охотники, меткие стрелки, вооружены двумя боевыми винтовками, револьверами... К ним присоединились ещё двое... Они бежали из Самарканда, из части, которая готовилась к отправке на фронт. Прихватили с собой автоматы с дисками, много патронов, гранаты боевые... Свой арсенал они пополнили оружием убитых ими одного офицера и двух сержантов...
Зазвонил телефон. Тедженов поднял трубку, с кем-то поздоровался и долго слушал, пока на другом конце провода не повесили трубку.
— Звонил товарищ Езден Мирзоев, первый секретарь райкома. — Тедженов не снимал руку с телефона, будто ждал ещё звонка. — Банда Мурди ограбила склад колхоза имени Карла Маркса. Забрали несколько мешков пшеницы. Хотели кассу захватить, но кассир спрятал ключи. Так они закопали его по шею в землю... Говорят, живой.
Тедженов вышел из-за стола, отдёрнул шторы на стене, и мы увидели оперативную карту Каракумов. Район действия банды был обозначен флажками.
— Надо кончать с Мурди Меле. Их четверо, вас двенадцать, впридачу даём вам самолёт "У-2", хорошего следопыта. Почти все вы видели войну, фронт, кое-кто с басмачами воевал. Вооружены вы отлично. Начальником оперативной группы назначается оперуполномоченный Иван Порубилкин.
С места поднялся коренастый розовощёкий молодой человек с улыбчивым лицом. На его новеньких погонах я заметил по одной звёздочке — младший лейтенант.
— Действовать по обстановке, о деталях операции ещё поговорим, — сказал ему Тедженов и, изучающе оглядев нас, добавил: — Знайте, товарищи, вы пойдёте по следу зверя, хитрого, жестокого. Значит, будет бой. Кто не надеется на свои нервы, может остаться. Лучше это сделать сейчас, пока не поздно. Осуждать за это не будем. Боец из-под палки — это не боец! Но если завяжется бой с бандой — а Мурди Меле живым в руки не дастся, — ни шагу назад! Это приказ! Трусов будем судить по законам военного времени...
В кабинете было тихо — слышалось лишь тиканье стенных ходиков.
— Не сомневайтесь, товарищ Тедженов! — с места степенно поднялся Нуры Джалай. — Трусов среди нас не найдётся. Наши вон братья, сыновья на фронте... Бьются как львы... И мы будем достойны их!
На другой день всей оперативной группе раздали оружие. Я тоже получил боевую винтовку и полный подсумок патронов. Это было первое в моей жизни боевое оружие, с которым я не расставался тридцать два дня и тридцать две ночи. Я и сейчас помню его номер. Помню, хотя после того почти шесть лет отслужил в армии, сменил немало личного оружия. Первую свою винтовку, густо смазанную маслом, новенькую, я принимал с благоговением, как святыню, как джигит получает коня и саблю, от которых зависит его жизнь и честь.
В путь группа вышла глубокой ночью, на верблюдах, гружённых продуктами, бочонками и бурдюками с водой. Во главе каравана на юрком ишаке шествовал следопыт. К утру мы должны были добраться до урочища Мамур, откуда следы банды уходили в зев пустыни, днём изрыгающей знойный "афганец", ночью — зябкий, пронизывающий до костей северный джут.
На десятый день у дальнего колодца Чешмели мы напали на след Мурди Меле. Так, во всяком случае, утверждал наш седобородый изчи — следопыт Шагельды-ага, погонявший своего ишака впереди нашего каравана. Мне было невдомёк: на лысых барханах, кое-где прикрытых высохшей ещё с весны травой, я, сколько ни старался, не мог разглядеть никаких признаков следов.
— Вот, смотри внимательнее... — Шагельды-ага слезал с ишака, присаживался рядом со мной на корточки. — Видишь, тут былинка сломана — ветер так не сломит... Дальше — солома примята. Это люди шли. Хитрят, шайтаны, след в след идут, с толку хотят нас сбить... Первым шёл — у кого ступня верблюжья... ну, как у твоего верблюда. А остальные ему в след ступали. А всего их четверо.
Пройдя ещё несколько километров, Шагельды-ага, не слезая с ишака, сказал Порубилкину:
— Трудно долго след в след идти... Вон с шага сбились! Дальше и поесть захотят, и чайку вскипятить. Хоть с двумя ногами, а живые всё ж...
Вскоре следы, видимые лишь острому глазу Шагельды-ага, привели к потухшему костру. Бандиты завалили его песком, но ветер развеял песок, разметал золу, в которой лежал окурок от самокрутки, обрывок волосяной верёвки, полусгоревшая тряпочка...
— Здесь они ночевали три дня тому назад, — читал "книгу" следов Шагельды-ага. — Осторожны, как шакалы... Трое спали, один стоял в карауле, — затем изчи посмотрел по сторонам, поковырялся в песке и протянул начальнику опергруппы какие-то промасленные бумажные пакетики, видимо, из-под автоматных патронов. — К ним здесь присоединился человек. Пеший... С тяжело гружённым ишаком, видите, его копыта глубоко в песке вязнут. Потому человек на него не садился...
— Да-да, — подхватил Порубилкин, — должно быть, ишак гружён оружием, боеприпасами, военным снаряжением убитых пограничников...
От зари до зари, от колодца к колодцу мы преследовали банду, пока ранние сумерки не скрывали следов. У Мурди Меле было много дорог. Он мог пойти на все четыре стороны, по любой тропинке, к любому колодцу. У нас же дорога была одна — та, по которой уходили от преследования беглецы. И самое главное их преимущество — они передвигались вечером и ночью, в прохладу, когда идти легче, а мы — только днём, пока виден след. Много ли пройдёшь в самое пекло? Люди изнывали от жажды, даже выносливые верблюды и те, бедолаги, сбивались с шагу. Но караван наш шёл вперёд, упорно двигался по следу. Бандиты же в самую жару, замаскировавшись в саксауловых рощицах или в зарослях тамариска, чтобы их не обнаружил с воздуха наш самолётик, отсыпались, а ночью снова шли в глубь пустыни, стремясь оторваться от погони.
В песках изредка встречались чабаны, чаще это были старики, подростки, а то и женщины. Они несказанно радовались нам, поили наших верблюдов колодезной водой, резали баранов, угощали наваристой чорбой и испечённым в песке чабанским хлебом. И неизменно расспрашивали о войне: когда она, проклятая, кончится, когда изгоним супостата, скоро ли вернутся домой джигиты? Животноводы не роптали на свою нелёгкую жизнь пустынников — скоре бы фашистов разбить — и как бы между прочим сообщали нам ценные сведения о дезертирах: о чём они говорили, в какую сторону направились...
У одних Мурди Меле отобрал баранов, у других — хлеб, чай... Мурди Меле и его люди не единственные, кому чабаны вольно или невольно помогали скрываться от властей.
— Я им никому не верю, — твердил Порубилкин, — все они — бандитские пособники. Одним миром мазаны...
Двадцать пятый день наша группа преследовала банду. Мы выбивались из последних сил, кончался хлеб, питались позеленевшей каурмой — жаренным с бараньим салом мясом... Вдоволь было только солоноватой колодезной воды. Зато от банды нас отделяло несколько часов пути. Даже мы неопытным глазом различали на песке явственно отпечатавшиеся следы преследуемых. Они уже не засыпали золу костров, всё чаще нам встречались незатушенные, тлеющие головешки саксаула. Загнанным зверем Мурди Меле заметался по пустыне.
Наш отряд сделал большой крюк по Каракумам, и мы от устья Теджена добрались до дельты Мургаба, где река, растекаясь, исчезала в утробе ненасытных барханов. Перед нами стеной встали заросли тамариска, саксаула, черкеза, созена — песчаной акации, настолько густые, что наш "У-2", несколько раз пролетев над нами, не заметил нас. Мы усердно махали тельпеками — барашковыми шапками, наспех развели костры, но лётчик, покружив над тугаями, не обнаружил нас, полетел в сторону Мары.
Начальник опергруппы приказал нам рассыпаться дугообразной шеренгой, на расстоянии видимости друг друга и, спустив курки с боевого взвода, прочесать каждый кустик. Шли час, другой, третий, до самого вечера. Целую неделю мы лазали по зарослям, исходили тугаи вдоль и поперёк, поднимая непуганых фазанов, а также кабанов, зайцев и джейранов, приходивших на водопой к заросшим камышом и туранговыми тополями девственным голубым озёрам.
Банда Мурди Меле как в воду канула. Самолёт наконец обнаружил нас, сбросил вымпел. Оперативная группа получила приказ: немедленно возвращаться в райцентр.
Возвращались удручённые. Ушёл Мурди Меле, выскользнул из самых рук, ушёл безнаказанным, провёл нас, хитрец... Лишь Шагельды-ага хитровато улыбался в бороду: "Благодарите Аллаха, ребята, что не нагнали Марди. С ним вон пограничники не совладали. А вас, необученных, он перещёлкал бы, как кекликов..."
В районе нас ждала радостная весть: банда уже ликвидирована. Наша погоня, оказывается, была частью продуманной операции. Опергруппа загнала зверя в ловушку, расставленную по пути пограничниками. Тот день, когда мы разводили костры, пытаясь обратить на себя внимание лётчика, и думали, что с самолёта нас не заметили, был самым успешным во всей нашей операции. Лётчик видел нас, но умышленно не подал виду. Он засёк банду, едва уносившую ноги, и тут же поспешил предупредить пограничников — сбросил им вымпел, указал точные координаты Мурди Меле. Спасаясь от наседавшей погони, банда Мурди Меле, измотанная многодневным преследованием, перестала осторожничать и угодила в капкан.
...Спустя сорок семь лет, на исходе лета 1990 года я, заручившись специальным допуском, разрешавшим ознакомиться с секретными документами, обратился в Центральный архив пограничных войск КГБ СССР, что в подмосковном городе Пушкино.
Прежде чем отправиться туда, я разыскал в Марыйском оазисе жён и детей Мурди Меле и его товарищей, подтвердивших, что с осени 1943 года они не имеют никаких известий о своих мужьях и отцах, которые, вступив в схватку со своими преследователями, были убиты где-то в Мургабской долине. С той поры много воды утекло в Мургабе, и уйди они тогда живыми за кордон, давно подали бы весточку о себе, тем более что после объявления "перестройки" из Ирана и Афганистана наезжало немало соотечественников, некогда бежавших из Туркменистана.
В архив направлялся с предвкушением поработать с давно интересующими меня документами. Как же иначе, надеялся я, ведь архивное подразделение возглавлял генерал Виктор Фёдорович Запорожченко, недавний ашхабадец, командовавший пограничными войсками Средней Азии. Но знакомство не помогло: требовалось ещё разрешение высокого начальства. Ничего не поделаешь, пришлось из Пушкино тащиться в Москву, в Главное управление погранвойск КГБ СССР и вместе с допуском предъявить письменные ходатайства существовавших тогда Союза писателей и Института истории Академии наук Туркменистана. В этой истории хождения на Лубянку в мою память больше всего запал уничижительный лепет, дескать, поверьте мне, своему лауреату премии КГБ СССР, создавшему роман о туркменских чекистах, награждённому знаком и дипломом, подписанным самим В.М. Чебриковым.
Доказал-таки, что я не верблюд, хоть и родом из Каракумов. Разрешение соблаговолил дать начальник штаба погранвойск СССР генерал В.И. Шляхтин. Работал в архиве и радовался своим находкам, словно возвращался в свою молодость. Из документов я узнал, что у колодца Елбарслы была выброшена розыскная поисковая группа (РПГ) 46-го Краснознамённого погранотряда НКВД СССР. При попытке задержать бандитов тяжело ранили командира группы лейтенанта Нигматуллина, а Мурди Меле и его людям удалось уйти безнаказанными.
Спустя несколько дней в этот район забросили другую РПГ под командой капитана Кудрявцева. Но и ей не повезло: уж слишком хитрым и матёрым оказался враг. Внезапно напав, Мурди Меле "обезглавил" РПГ: убил одного из офицеров и двух сержантов, а сам без потерь, пользуясь наступившей темнотой, захватив оружие и средства связи группы, скрылся в песках.
Тогда из многого делали секрет. Теперь мне стали известны имена погибших в песках пограничников: старший лейтенант Орещук, младшие сержанты Рамазан Ибрагимов из Махачкалы и Армен Аванесович Саркисянц из Степанакерта. В той перестрелке, оказывается, был ранен член бригады содействия Овезов, видимо, местный следопыт.
Сказано недаром: не говори "гоп", пока не перепрыгнешь. На том моё знакомство с архивными документами завершилось и не по моей воле, хотя я держал в руках описи фонда, отражающие и события 43-го года, и финал группы Мурди Меле, в частности. Но выдать мне сами материалы отказались. Не правда ли, странно?
Конкретной причины мне не объяснили, лишь многозначительно намекнув на указание высокого начальства. Зато архивистов немало удивила моя осведомлённость о событиях тех дней, о действиях в Каракумах Мурди Меле, и они не очень-то поверили, что мне пришлось участвовать в операции по преследованию его банды. Но не это важно: ведь так я пытался убедить несговорчивых архивариусов не скрывать от меня документы полувековой давности, никаких секретов в себе ныне не таящих.
Не сомневаюсь, охранители государственных тайн о перипетиях той истории были осведомлены не меньше моего. Власть же предержащие всячески пытались скрыть сведения о чекистско-войсковых операциях, перераставших в масштабные бои по ликвидации вооружённых дезертиров. Не исключаю, что такое кровопролитие произошло и при попытке задержать Мурди Меле. Иначе куда же подевались его люди? Не это ли смущало верных стражей государственных секретов? Не дело пограничников, армейских подразделений воевать с дезертирами в сотнях километрах от погранзоны. А о том, что членам нашей оперативной группы отводилась роль "борзых", загонявших "дичь" в ловушку, я догадывался давно.
Словом, моё изучение архивных материалов на том и закончилось. Но зато работники архива, и в частности их глава генерал Запорожченко, видимо, усвоивший уроки азиатского гостеприимства, дал на прощанье в честь писателя обед, дескать, не обессудь, земляк: "Дружба — дружбой, а служба — службой". Или хотел сказать иное: "Всяк сверчок знай свой шесток"?..